Д. А. Гранин эта странная жизнь

Я вспомнил замечательного советского художника Павла Николаевича Филонова. Вот, пожалуй, наиболее сильный из известных мне примеров человеческой одержимости. Филонов был исступленно предан своему искусству. Он жил аскетично, нередко голодал - не потому, что не мог заработать, а потому, что не хотел зарабатывать себе живописью. Вел он себя нетерпимо, не соглашался ни на малейшие компромиссы. Судя по воспоминаниям его сестры, Евдокии Николаевны Глебовой, обстановка его мастерской - она же жилище - была самая спартанская. К другим художникам он относился в лучшем случае критически, а чаще - просто не признавал. Опять же из-за своей одержимости он не мог не отвергать все иные художественные школы и направления. Только свою живопись он считал подлинной, свою манеру считал революционной. Он не щадил своего здоровья, не щадил близких, не замечал никаких лишений; единственное, к чему была устремлена вся его натура, - живопись. Работать, писать, рисовать, стоять у холста, искать новые приемы, способы - это, и только это было способом его существования, это было жизнью... Можно, конечно, уважать и чтить подобную художническую преданность, но человечески симпатичного в ней мало. А вместе с тем живопись Филонова поразительна. Значит, что же - одержимость, фанатичность помогали ему? Великолепные картины его, посвященные революции, петроградским рабочим, проникнутые энтузиазмом, живописные в каждом малом кусочке полотна, - все это получалось, несмотря на одержимость? Или благодаря ей? Одержимость, значит, помогает таланту? Ничего в ней нет плохого? Да и что, спрашивается, нам за дело до того, какой ценой досталась Филонову эта красота, когда мы сегодня любуемся его картинами.

Так что же, чем плоха такая одержимость, если она помогает художнику? Ведь то же самое может быть и с ученым...

Важны результаты, важно открытие, добытая истина...

Вроде бы все так, но, почему-то уже без всяких доводов, мне по-прежнему несимпатична, неприятна одержимость. Иногда, перебирая рисунки Филонова, я мысленно благодарю его -и возмущаюсь, вспоминаю его жизнь и отвергаю ее всей душой, и не могу понять, прав он или не прав, и имел ли вообще человеческое право на это?..

А. М. Эфрос вчера, сегодня, завтра

Наиболее драматична судьба третьего течения. Как назвать его? Сейчас в ходу обозначение: «формалисты». Оно верно постольку, поскольку ради полемики можно и должно обозначать целое по той части, с которой борешься; но целую его половину, и притом наиболее живую и молодую - революционное крыло ОСТ - никак формалистическим паспортом снабжать нельзя и не надо. Да и в старшей группе, так, просто, взять в одни скобки разнохарактерных и по внутренней своей сути, и по внешним приемам художников нельзя. Раньше их называли «левыми»; это - объективнее, во-первых, потому что они сами себя так именовали, во-вторых, потому что их противники принимали и принимают эту кличку в своем, особом толковании слова: левых в кавычках, леваков искусства; наконец, в третьих, потому что первоначальный смысл обозначения преследовал только одну цель: указать на их связь с новейшими западноевропейскими течениями 20-х годов - экспрессионизмом, абстрактивизмом, сюрреализмом и т. д. В этом смысле, беря в качестве исходной точки мировой центр школы «Ecole de Раris», я упоминал попутно несколько раз о русских монпарнасцах, alias - левых, alias - формалистах.

Между ними Малевичем и Татлиным умещается третья фигура - Филонов, который хаотично, болезненно мечется, взбалтывает, смешивает, приготовляет какую-то микстуру из цветных стружек, объемов и получеловеческих фигур и лиц - визионерскую абракадабру, именуемую то «Формулой петроградского пролетариата», то «Живым человеком». Это -экспрессионизм чистейшего образца. Он понятен только созидателю, но герметически заперт для всякого другого. В это можно верить, закрыв глаза, но на это нельзя смотреть здоровым зрением здорового человека. Дело обстоит именно так; Филонов умеет писать по-другому, но не хочет писать по-другому; о его реалистических возможностях свидетельствует портрет певицы Глебовой; это работа общезначимого порядка, средней живописной добротности, суховатая, но в ней все на месте. Явственно, что тут у Филонова участвовали в работе только глаза и руки, а там, в «Формуле пролетариата» - душа и сердце.

От Малевича и Филонова идут прямые пути к разительнейшим представителям второй группы: один путь - к пейзажным абстрактивистам, к Древину и Удальцовой, другой -к пейзажным экспрессионистам - к Тышлеру и, отчасти, Лабасу.