Н. Н. Пунин филонов

Из всех завоеваний нового (современного) русского искусства, в частности живописи, достоянием более или менее широкого круга людей, не безучастных к художественному творчеству, стало не духовное богатство этого искусства, не высота его культуры, даже не его техника, а как раз то, что наименее в нем ценно - его теория.

Теория ворвалась первая в сознание современников, первая перевернула привычные представления и, после недолгого торжества, осела в мозгах тяжелым мертвым грузом.

Теперь я даже склонен думать, что этот дикий, ни с чем не сообразный налет теории был скорее пагубен для нового искусства; между новым художником и зрителем кроме давних предрассудков встала еще решетка мало продуманных, крикливых и чопорных догматов: целые группы художников (конструктивисты, например, из ЛЕФа, часть беспредметников и т. д.) стали фактически носителями пустых теоретических лозунгов. Ленинградская Академия художеств свою учебную программу, банальную и старую, разукрасила новыми «крылатыми словечками», пущенными в обиход теоретиками искусства (например - фактура). Даже большие художники, в особенности те из них, которые всегда были склонны к рассудочности, бросили материал и кисти для того, чтобы новыми теориями (покрыть свое бессилие продвигаться), свою остановку, может быть и временную, в стихии искусства. Словом теория ... Теоретики первые получили признание и стали плодиться как мыши.

Зрители клубятся перед картинами и, беспомощно взирая на торжествующего теоретика, умоляют «объяснить», а затем уносят в памяти пустую формулу одного из очередных «измов». Забыли, что художественное произведение не формулируется, а искусство не есть система лозунгов и что прежде чем слушать объяснение, в искусстве - надо чувствовать.

Но во всей этой теоретической вакханалии нашего времени самым, может быть, гибельным является то, что искусство без схем, искусство, которое нельзя подвести ни под одну из существующих теорий, которое не выдвигает какую-нибудь «конструкцию» или «фактуру» в виде проблемы, совершенно уже перестало интересовать зрителя; оно кажется ему ненужным, чуть ли не «буржуазным», вообще даже не искусством, а каким-то Ренессансом, классицизмом, чем-то преодоленным и старым. Разлагаясь в горячечном бреду теоретических построений, зритель перестал воспринимать искусство, искусство как таковое, искусство, о котором еще не сказано ни одной теоретической глупости...

В самом деле, чем иным кроме потери способности непосредственно чувствовать можно объяснить тот факт, что до сих пор в совершенной заброшенности живут такой изумительный художник, как Филонов, и такие мастера, как Львов, Бруни, Тырса, Митурич, - и это после того, как столько систем кубизма, экспрессионизма, супрематизма пущено в обращение и даже государственные театры отдали свои сцены беспомощным имитаторам «нового» в искусстве.

В самом деле, чем иным, как не потерей непосредственного восприятия, можно объяснить тот факт, что до сих пор на задворках такой удивительный художник как Филонов, и ряд таких мастеров, как Львов, Бруни, Тырса, Митурич - и это в то время, когда каждый проходимец, и года не державший в руках кистей, развивает целые...'

... под которое нельзя подвести ни одну из существующих теорий, которое не выдвигает в виде самостоятельных проблем - проблему пространства, матерьяла, или пресловутой фактуры. Многим - в особенности тем, которые помоложе, даже кажется, что такое «беcпроблемное» искусство вообще не искусство, а что-то вроде Ренессанса, Людовиков, классицизма, словом, преодоленное прошлое. И вот в таком понимании искусства, безусловно порожденном...

Это искусство в буквальном смысле слова, т. е. искусное, сделанное. Оно вырастает из поверхности холста, бумаги или картона, и в то же время врастает в нее, так что ткань холста, волокна бумаги растворяются в живописи, как земля растворяется в стебле растения.

Никогда живопись не обладала еще такой растительной силой. Что-то непобедимо тянущееся к жизни, неодолимое, жадное до жизни и даже трагическое в этой жадности - есть в каждом кусочке бумаги, тронутом Филоновым. Не работа и даже не мастерство в обычном смысле слова, а какая-то проросль, мировой луг, сочный и дикий, богатый колерами и разнообразием форм. Филонов как-то сказал, что по сделанности его живопись отличается от всякой другой живописи тем же, чем живой цветок отличается от искусственного флёр-д'оранжа. Это сравнение хорошо определяет непосредственное чувство, возникающее перед картинами художника. Органическая живопись, в которой каждая частица материи жива. Но именно потому, что начальным свойством этой живописи является ее органичность, - она не поддается никаким объяснениям; ее можно чувствовать или не чувствовать, но узнавать здесь, в сущности, нечего. Только мне странно, как можно не почувствовать этой живописи. Она с такой буйной и все нарастающей силой входит в сознание, она при этом так постоянна в своих намерениях, так последовательна, так чиста и проста, что не нужно даже особой чуткости, чтобы воспринять этот мир, где все - окружение человека, где даже земля и камень - человек.