Д. Е. Максимов заболоцкий. Об одной давней встрече

Комната Николая Алексеевича Заболоцкого, снятая у хозяина, была не только маленькой и скромной, но и почти пустой, необжитой, как бы временной, с едва заметными признаками мебели. Но, к счастью, он жил в ней в одиночестве - не то что в годы студенчества и позже, когда в тесной мансардной клетушке ему приходилось ютиться вместе с тремя товарищами. Бросалась в глаза лишь одна примечательная подробность: стены комнаты были обвешаны цветными картинками, изображавшими фигуры каких-то причудливых человечков. Заболоцкий не скрывал, что это были его работы, в которых он откровенно подражал Филонову. Николай Алексеевич объяснил мне, что Филонов - его любимый художник и что он с ним встречается. (Филонов тогда пользовался большой популярностью, имел много учеников и был экспонирован в Русском музее значительно полнее, чем в наше время.) Филоновым и я очень интересовался, и в этом наши вкусы с Заболоцким вполне совпали.

Во всей этой «сюрреалистической» игре, магической странности образов и в словесно-тематических сдвигах молодой Заболоцкий опирался не только на Хлебникова и зависимых от него поэтов. Вероятно, в такой же мере, как и они, в какие-то моменты ему помогли в его творческом самоопределении его любимые художники, такие как Питер Брейгель, Анри Руссо, Шагал, может быть, Босх и участники «Бубнового валета», и во всяком случае и в первую очередь -Филонов. (В какой последовательности они влияли - сказать трудно.) Моя встреча с Заболоцким, как я уже упоминал, открыла мне глаза на его связь с искусством Филонова, когда об этом еще не писали и не могли писать. Вероятно, сыграли роль и эстетические идеи Филонова, близкие к идеям Хлебникова. Импульс, идущий от Филонова, явно сказался в «Столбцах» -Филонов шепнул их автору свое «тайное слово». Филоновская фантасмагория, деформация натуры, гротеск, аналитическое разложение вещей ощутимо отразились в стихах молодого Заболоцкого. Улавливается и общность некоторых тем - например, образы ломовиков у художника и поэта. «Петербургский извозчик - это миф», - писал Мандельштам в «Египетской марке». Он имел в виду легковых извозчиков, но ломовики Филонова-Заболоцкого - еще более мифологичны, первобытны, доисторичны, зооморфны.

Однако различия Заболоцкого и Филонова были не менее значительны, чем близость. В «Столбцах» несравненно больше быта, предметности, чем у Филонова, и несравненно меньше иррационального. И еще более важное отличие - в их мироощущении: контраст упорной жизнеустойчивости и духовного здоровья Заболоцкого и трагической основы остроталантливого болезненного искусства Филонова.

Х. М. Лившиц отрывки из воспоминаний

В 1930 году я и Альховский Д. Б. приехали в Ленинград с целью поступить учиться дальше, но так как это было в то время невозможно, мы знакомились с музеями, старались по возможности больше познакомиться с живыми художниками. В это время в Ленинграде было очень много разных художественных обществ, разных направлений.

В 1925 году большая группа учеников Филонова объединилась в общество. Именовались как школа Филонова. Возглавил Филонов - был избран и секретарь.

В основном, местом, которое объединяло всех художников города, был профсоюз работников искусства. Там можно было встретиться с художниками. Была студия, в которой работали художники, кто хотел, тот посещал, была натура.

По Ленинграду ходили буквально легенды о художнике Филонове. Мы от нескольких художников слышали рассказ, как к Филонову приехали американцы с предлогом ему переехать в Америку, открыть там его музей, сделать его миллионером. Говорят, что Филонов их спустил с лестницы со словами: «Я пролетарский художник». В 1928 году действительно Филонову предложили устроить выставку в Париже - Филонов отказался.

Мы с Альховским узнали адрес Филонова. Знали, что он хорошо относится к молодым художникам и охотно принимает. Пошли к нему домой. Он жил на набережной Черной речки на Петроградской стороне. Помню, когда мы пришли и представились, он сказал: «Не вы первые, не вы последние». Мы вошли в небольшую комнату. Посередине стоял тяжелый мольберт, на котором лежали папки с его работами. После некоторые он нам показывал.

Обстановка в комнате очень скромная, аскетическая, узенькая железная кровать как тюремная койка, постланная тоже очень скупо. Филонов жил очень бедно, он почти ничего не зарабатывал. Работы свои он не продавал. Настолько скромно, бедно одевался, что трудно представить себе меньше. Шинель перешил в пальто и носил ее всю жизнь. В бедности он видел радость, ходил так, чтобы не стаптывать каблуки. Всегда был без волос - не то брил, не то стриг наголо. Это был очень волевой человек, и своей скромностью и фанатизмом, с каким сам работал, так действовал на нас, молодых людей, что мы были поражены - загипнотизированы.

Мы принесли с собой работы в папках, сделанные в основном в Витебском художественном техникуме. Первыми он смотрел мои работы. Просмотрев внимательно, он сказал: «Ничему вас не научили, ничего вы не умеете». Затем Филонов просмотрел работы Альховского. Он выбрал один рисунок, выполненный в карандаше, очень проработанный, очень сделанный. Остальные сложил и сказал то же, что и мне. В первый день нашего посещения мы рассказывали, откуда мы, и случайно разговор зашел о том, что недавно Маяковский покончил жизнь самоубийством. Филонов сказал: «Я скорее бы поверил, что его в пивной кто-нибудь бутылкой убьет, чем он сам себя застрелит». И стал рассказывать, как он и Маяковский в 1913 году (где-то, он называл где) расписывали декорации для сцены, а потом выступали в качестве танцоров (он и Маяковский). Филонов нам дал адрес одного из своих учеников.

Филонов был хорошо эрудирован. Великолепный оратор и полемист. Он нам читал по памяти большие куски из Маркса и Ленина.

Когда однажды я и Альховский стали с ним говорить о старых мастерах и просили его пойти с нами в Эрмитаж и поговорить о старых мастерах, он раздраженно сказал: «Я этого политически не могу сделать». Он, я думаю, ценил и понимал старых мастеров, но мы, молодые художники, преклонялись перед старыми мастерами и поэтому не верили в себя, смотрели на старых мастеров как на недосягаемое. Мы в то время искали пути - школу, как нужно работать. Филонов говорил: «Три месяца - и вы Леонардо да Винчи». Это отрицание каких-то недосягаемых качеств у мастеров вселяло веру у многих художников. Молодежь ему страшно верила. И действительно, совсем малоодаренные ребята методом Филонова, благодаря его принципиальности и ясности, делали очень красивые и интересные вещи.

Все держалось на сделанности, на терпении и изобретении форм, которые подсказывала интуиция. Филонов называл свою школу - школой аналитической интуиции. Филонов любил говорить: «У меня глаза микроскопы».

Он нам показывал метод, как надо работать. Точку он считал единицей действия. Он работал точками. Он взял листок бумаги и маленькую кисть акварельную, ткнул, не глядя куда (в какую краску, это он умышленно сделал, чтобы нам показать, что это не имеет значения, куда он ткнет кистью. А что имеет значение все, что будет после прикосновения к бумаге, когда сделана точка - то есть деталь).

И стал точками работать и приговаривать: «Делай каждую деталь, каждый атом». И так, точка за точкой, с большим напряжением он просто рисовал (писал). Филонов шел от детали к целому. Филонов считал, что деталь решает целое. И чем с большим напряжением художник работал и думал, делая деталь, тем сильнее действие произведения на зрителя. Филонов не терпел возражений (не любил, когда ему возражают). Когда я однажды спросил, ну а как же, если я хочу нарисовать лошадь и начну с детали, то у меня на листе она может не поместиться.

Он вспылил и говорит: «Ну, попробуйте, если вы хотите нарисовать лошадь, чтобы она у вас не поместилась». По Филонову ведь не обязательно соблюдать пропорции лошади.

Филонов буквально бредил идеей создания музея пролетарского искусства и, как он называл его, аналитического искусства. Он был настолько убежден в своих идеях создания музея школы аналитического искусства, что уже после, в 1932-1933 годах, я сам от него слышал, как он говорил, что если ему не удастся создать музей (он, как я понимал его, имел в виду официально признанную школу Филонова), «то гроб тебе, Филонов».

По Ленинграду были разбросаны ученики Филонова, которые не входили официально в основную группу, объединенную в 1925 году. Их было много. В том числе и я. Это были художники, которые преклонялись перед Филоновым, его методом, его искусством. Абсолютная ясность метода привлекала к нему молодежь.

Филонов часто приходил в Академию художеств. Часто в вестибюле Академии возникали молниеносные митинги. Стоило только появиться Филонову, как слух об этом проходил по Академии, и студенты бросали занятия и шли слушать Филонова. В это время некоторые ученики Бродского (которые никогда не знали Филонова и писали как обычно живопись) успели познакомиться с Филоновым и под его влиянием стали работать точками.

Это было большой неожиданностью для Бродского.

Так, хороший колорист Фалек и Вылугин вдруг стали писать на небольших холстиках точками классные постановки.

Администрация Академии не могла ничего сделать с этим. Многие студенты старших курсов, поверившие Филонову, приходили к нему и настолько падали духом, оттого что они ничего не умеют. На этой почве даже были случаи самоубийства (Купцов).

Когда я уже был студентом Всероссийской Академии художеств, я спрашивал Филонова, советовался с ним, к кому лучше пойти учиться в группу, он мне сказал - «только к Бродскому». Он очень положительно говорил о Бродском. У меня было такое впечатление, что Филонов надеялся рассчитывал, что Бродский возьмет его в Академию преподавать. На 1-м курсе я был учеником Бродского, мы часто говорили с ним и о Филонове. Бродский очень высоко ставил мастерство и рисунок Филонова и очень хорошо отзывался о Филонове. Позже я понял, что именно связывало (при всем различии и полярности их взглядов) Филонова и Бродского - это сделанность, сработанность, законченность произведения. Для Филонова это был главный критерий качества произведения. Не помню точно, в 1932-1934 годах, в Ленинграде, в Русском музее была выставка ленинградских художников. У работ Филонова я увидел С. М. Кирова, державшего под руку И. И. Бродского. Они прохаживались по выставке, Бродский что-то говорил Кирову о работах Филонова, и по тому sic выражению лица было ясно, что положительное. Рядом, в другом зале, стоял Зайцев, ехидно смеялся над Бродским и поглядывал в сторону (Зайцев - посредственный художник, во время Бродского уже был педагогом, а потом и профессором Академии). Он ненавидел Филонова.

Филонов все время говорил о сделанности, о маленькой кисточке.

Бродский говорил: «И маленькая кисть, и большое терпение». Вот что их связывало.

В 1934-м в помещении Союза художников была встреча руководства Академии, которое тогда уже возглавлял Бродский, и художников Ленинграда. Среди художников был Филонов. Вначале выступали и говорили о делах Академии, о постановке учебного процесса, предстоящего Академии. Затем были выступления. Среди выступавших был и Филонов. Он резко критиковал Академию и самого Бродского: «Я сейчас гальванизирую его (Бродского) как лягушку».

«У него связи посильнее, крепче чем у Микеланджело».

«В 1917 году пролетарии свергли власть буржуазии, и мы сбросили всю эту свору», - сказал Филонов, показывая на президиум, где сидел Бродский и профессора.

Подробно его выступления я не помню.

Филонов был изумительным оратором, он так убедительно говорил, так сильно аргументировал, что люди, которые не разделяли взгляды Филонова, с восхищением слушали его. Он казался худощавым, на длинной шее его надувалась вена.

Было ясно, что Филонов потерял всякую надежду попасть в преподаватели Академии, которую он, по всей вероятности, лелеял.

Филонов очень хорошо говорил о Машкове И.: «Посмотрите его яблоки, виноград».

Кончаловского - ругал.

Когда мы говорили о Марке Шагале и Пикассо, Филонов сказал: «Они пошли от меня».

Филонов не признавал набросков (в обычном нашем понимании). Он их называл «отбросами искусства». Все это вытекает из его основного тезиса, что все должно быть сделано.

Как-то у нас, когда я учился в батальной мастерской, был вечер воспоминаний, старые художники Авилов и Френц многое рассказывали. Френц Рудольф Рудольфович говорил, что когда Филонов на правах вольного слушателя учился в батальной мастерской, он на живописи обнаженной женской фигуры сел у ног натуры так, что он не охватывал ее взглядом. Начал он рисунок с мизинца ноги и так по кусочкам прорабатывал досконально, и закончил всю постановку в течение нескольких сеансов. Он Френц говорил, что фигура была великолепно нарисована с соблюдением точных пропорций модели. Они все были поражены.

Филонов был художник-революционер. Он себя называл пролетарским художником. Октябрьская революция была его детищем; он всегда подчеркивал свою приверженность к пролетариату. Все, что делалось в те времена в нашей стране, он принимал как откровение.