1.3. Деконструкция в газетно-публицистическом стиле

В основе построения медиа-текста лежит принцип от­бора языковых средств в соответствии с задачами обще­ния. С этой точки зрения оценка материалов СМИ воз­можна с позиций функциональной стилистики.

Объектом изучения функциональной стилистики яв­ляется выбор и организация языковых средств в опреде­ленных сферах общения (наука, право, международные отношения, художественное творчество, межличностные контакты в обыденной жизни и т. п.)[153,102,30,71,118]. Функциональная стилистика регламентирует выбор язы­ковых единиц с целью обеспечения эффективности про­цесса коммуникации и, как всякая кодифицирующая си­стема, предписывает нормы поведения, в данном случае речевого.

В существующей системе функциональных стилей современного русского литературного языка тексты СМИ принадлежат газетно-публицистическому стилю, специ­фика которого определяется собственными экстралинг­вистическими и лингвистическими факторами.

Экстралингвистические факторы, влияющие на отбор и организацию средств языка, — это, прежде всего, пред-

назначенность для массовой аудитории, оперативность создания и потребления текста, периодичность, коллек­тивное авторство, использование других, первичных тек­стов (документов, пресс-релизов, сообщений информа­ционных агентств, данных социологических опросов, интервью и др.).

Собственно лингвистические средства сосредоточены на формировании информационной и воздействующей сторон высказывания. Информационная ориентация тек­стов СМИ связана с документальностью, объективностью, фактуальной насыщенностью изложения, официально­стью, логичностью и аргументированностью. Воздейству­ющая направленность проявляется в побудительности, оценочно, выражении авторского отношения к содер­жанию высказывания, изобразительности, образности. В разных жанрах соотношение между этими сторонами медиа-текста разное. Заметка, репортаж, отчет, коррес­понденция обеспечивают выполнение преимущественно информационной функции, воздействующие фрагменты лишь сопровождают документальную основу текста (на­пример, заголовок-метафора в информационной заметке или изобразительный фрагмент в репортаже с места собы­тия). Пафос статьи, ориентированной в целом на рассмот­рение актуальной проблемы с позиций соответствующих её тематике ценностей, формируется развитой системой аргументов, в которой присутствуют и эмоционально-эк­спрессивные компоненты. В рецензии, очерке, памфлете,

Гфельетоне реальные связи и оценки трансформируются образными ассоциациями, сравнениями, аллюзиями. Документальная основа лишь проглядывает сквозь изоб­разительно-выразительное письмо. С этим особенностя­ми подачи материала связана и классификация текстов СМИ: информационные, аналитические, художественно-публицистические.

Конструктивным принципом организации средств язы­ка в газетно-публицистическом стиле, обеспечивающим выполнение основных функций СМИ, традиционно призна­ется принцип чередования стандартных и экспрессивных сегментов текста. Системное описание этот принцип получил в книге В. Г. Костомарова «Русский язык на га­зетной полосе. Некоторые особенности языка современ­ной газетной публицистики». Автор пишет, что «модель газетного языка раскрывается как обязательное и прямо­линейно-постоянное соотнесение стандартизированных и экспрессивных сегментов цепи, их чередование и кон­трастирование...» [75, с. 57]. Под стандартом «понимает­ся любое интеллектуализированное средство выраже­ния... в его противопоставленности... с экспрессией. <...> Отличительными чертами стандарта выступают воспро­изводимость, однозначная семантика и, прежде всего, нейтрально-нормативная окраска» [там же, с. 180]. Стан­дарт — немаркированные языковые единицы, они суще­ствуют в готовой форме, легко переносятся из текста в текст, однозначно воспринимаются. Экспрессия —мар­кированные элементы высказывания, отмеченные автор­ским отношением к содержанию высказывания, авторс­кой оценкой. Язык, как всякая динамическая система, «переводит» повторяющиеся, часто тиражируемые экспрессемы в разряд стандартных средств.

Конструктивный принцип газетно-публицистического стиля был теоретически обоснован и доказан приме­рами в ходе изучения практики советской печати. В сво­ей мировоззренческой основе он обнаруживает прочную связь с идеологическими установками того времени. Прин­ципиальные положения предложенной В. Г. Костомаро­вым концепции сохраняют научную силу и сегодня. Од­нако в свете изменений, произошедших в обществе и в семиосфере, требуют некоторой содержательной корректировки. При этом характер инноваций основного конструктивного принципа, формирующего специфику текстов СМИ, возможно и необходимо осмыслить с по­зиций системного анализа.

Чередование стандарта и экспрессии, обеспечиваюшее осуществление комплексной задачи информирова­ния и воздействия, — функция части сложной системы, какой является в целом публицистический стиль. По­знание системы осуществляется не от части к целому, а от целого к частям. Определив функцию целого, можно установить, какие части нужны целому, чтобы оно суще­ствовало [5]. Познать часть — это значит подойти к ней не структурно, а функционально, оценив назначение каждой части в жизни целого, принцип их взаимосвязи: подчинение, равноправие, иерархию, уровень стабиль­ности. «Целое не равно сумме частей. Оно качественно иное» [70, с. 3].

С позиций системного анализа в социокультурных си­стемах следует различать два уровня функционирования: внешний, связывающий систему со средой, и внутренний, дающий информацию о поведении каждого компонента системы во взаимодействии с другими в её собственном пространстве [66, с. 59]. Очевидно, публицистический стиль следует отнести к такому типу сложных систем, «в которых действие протекает не по замкнутому циклу, как в системах технических и биологических, но постоянно изменяется, то более радикально, то менее радикально, делая систему развивающейся. Такая способность объяс­няется тем, что данный тип системы обладает свободой выбора своих действий, которая определяет меру следо­вания сложившейся прежде программе поведения и меру ее изменения. Характер этих изменений обусловлен, с одной стороны, логикой её самодвижения, самосовершен­ствования, саморазвития, а с другой, необходимостью её реагирования на изменения внешней среды, взаимодей­ствие с которой определяет своеобразие открытой систе­мы» [там же, с. 60].

Системный подход к осмыслению процессов, происхо­дящих внутри публицистического стиля, позволяет сде­лать вывод о том, что изменения в конструктивном стилеобразующем принципе связаны с иным содержанием понятий информация и воздействие с точки зрения норм демократической прессы, а следовательно, и с новым от­ношением к тому, как СМИ должны реализовывать эти основные функции.

В пятикомпонентной формуле массовой информации Г. Ласуэлла «кто, что сказал, через посредство какого ка­нала (средства) коммуникации, кому, с каким результа­том» [8, с. 11] именно компонент «что сказал» связан с трансляцией различных типов информации и с опреде­лением объема и качества «информационной нормы».

С первых послереволюционных лет это норма в совет­ской печати носила идеологический характер. Подчине­ние идеологии всех сфер жизни ограничивало как инфор­мационное поле прессы, так и возможности интерпретации того, о чем позволялось писать. «Идеологизированная ин­формационная норма, — справедливо замечает С. И. Ви­ноградов, — вступала в непреодолимое противоречие с объективной информационной нормой по крайне мере по двум параметрам: информация в идеологически анга­жированной прессе, во-первых, была, с одной стороны, избыточной, а с другой — редуцированной и поэтому не­достаточной; во-вторых, отличалась высокой степенью недостоверности» [29, с. 283-284]. Избыточность прояв­лялась «в постоянном тиражировании информации, бе­зальтернативной интерпретации действительности, включении в текст стереотипных идеологем и достаточ­но регулярной ритуализации дискурса. Недостаточность, будучи производной от тех ограничений, которые наклады­вались на информацию, была в то же время обратной сто­роной избыточности» [там же, с. 284]. Недостоверность информации обычно связывают с такой обработкой (даже переработкой) фактов, которая подчиняет событие реаль­ной действительности требованиям идеологии. А так как из-за спины фактов отчетливо проглядывала идеология, ин­формирование оказывалось формой особой пропаганды.

Г. Джоуэтт и В. О'Доннел называют пропаганду «ак­тивизированной идеологией», отмечая, что она совсем не обязательно должна опираться на ложь. Пропаганда стро­ится на широкой гамме сообщений (правда, манипулиро­вание, искажение, ложь, психологическая война, промыв­ка мозгов). В зависимости от определенных ценностей и идеологии пропаганда может быть «белой», когда она соответствует действительности и возможно установить источник информации, «серой», когда достоверность ста­вится под вопрос, а источник информации с точностью определить нельзя, «черной», когда ложными оказывают­ся и факты, и источники информации [46].

Советская пресса обращалась преимущественно к «чер­ной» пропаганде, хотя источник информации — средства массовой информации, несвободные в своих приоритетах и оценках, — был хорошо известен.

Пресса конца XX в. пересматривает объем информаци­онного поля СМИ. Осознавая, что само понятие «объем информации» носит аксиологический характер, СМИ стремятся расширить репертуар тем и транслируют ин­формацию разного типа — фактуальную, концептуаль­ную, развлекательную, рекламную, сенсационную и др. Запрет на информацию (если это не касается соблюдения различного рода тайн) расценивается как знак возвраще­ния к тоталитаризму, как факт дефектной, искажающей действительность прессы.

Обращение прессы к новым для нее темам (коррупция, контркультура, игральный и шоу-бизнес, освещение де­ятельности русской православной церкви и представите­лей других конфессий), к новым жанрам (предвыборные дебаты лидеров разных партий, интерактивные опросы), доступ к новым источникам информации творчески под­стегнули журналистов к созданию принципиально иных текстов, к поискам речевых эквивалентов, адекватно пе­редающих новое содержание. В газете «Коммерсантъ» появился даже раздел «Ресторанная критика», а в Санкт-Петербурге — газета «Рестораны Петербурга». Информа­ция рекламного характера подается в этих изданиях в разнообразном контексте: культура еды, пища и здоровье, фольклор и национальная кухня, дизайн интерьеров, кух­ня в классической литературе и т. п. Отрабатываются и подвергаются оценке приемы подачи материала с точки зрения их приемлемости для публицистического стиля. Так, в рецензии на «ресторанные» тексты журналист-обо­зреватель В. Курицын осуждает их излишнюю изобрази­тельность и манерность, выражая уже в заголовке ирони­ческое отношение к такой манере письма: «Свинина мог­ла бы быть более выразительной» (Октябрь, 1996, №7).

Сообщения о фактах сопровождаются в текстах СМИ их комментарием. Линия факт-комментарий является доминантой текста, точнее её обозначить как факт-связ­ка (позитивная, негативная, нейтральная)-комментарий, подчеркнув ту сложность взаимодействия этих составля­ющих, которая приводит к субъективизации газетного дискурса и создает особый, публицистический образ. Его структура определяет специфику восприятия текста. Интересно об этом рассуждает Ю. В. Рождественский в книге «Теории риторики». Связка, подчеркивает он, со­держит символическое значение словесных конструкций (она не имеет отношения к факту). Символические значения постоянно воспроизводятся СМИ. Восприятие созданного медиа-текстом образа может быть непрофес­сиональным, профессиональным и журналистским. Не­профессиональное, обывательское восприятие ориентиро­вано на то, что получатель текста улавливает лишь прин­ципы построения образа. Так у читателя складывается набор символов — «символический зонтик», как называ­ет его Ю. В. Рождественский. Другой тип восприятия — профессиональное. Это восприятие политика, экономис­та и т. п. Оно приводит к ориентировочным действиям. Владея «символическим зонтиком», читатель-професси­онал обращает внимание на факты, выделяет их и увязы­вает содержание с собственной деятельностью. Журна­лист в процессе восприятия и создания текста понимает ценность сообщений о реальном факте и владеет приема­ми создания «символического зонтика». Кроме того, он устанавливает смену направленности информирования под воздействием финансовых, политических, админи­стративных, вкусовых факторов и корректирует «симво­лический зонтик». СМИ формируют особы тип речи — управляющую речь. Но она управляет не конкретными действиями, а массовыми и разнородными, соединяя их единством цели [117, 406].

Комментарий в современной прессе, в отличие от совет­ской, не подчиняется диктату идеологии и, что самое глав­ное, принадлежит журналисту, личности свободной, ищу­щей равновесие между индивидуальным и социальным. С. И. Виноградов пишет, что структура субъекта в массовой коммуникации применительно к тоталитарному обществу «может быть представлена следующим образом: автор — Редактор — цензор — идеологический демиург. В период перестройки и особенно в постперестроечное время эта структура претерпевает существенные изменения. Посте­пенно ослабевает, а затем и «нулизуется» влияние государственной идеологии; исчезает, правда временами на­поминая о себе отдельными рецидивами, цензура; редак­тор утрачивает функции идеологического сифогранта и становится организатором коллектива журналистов, объединяемых общей позицией... Результатом этого ста­ла глобальная «авторизация» газетного дискурса, т.е. со­вмещение в субъекте ролей автора и принципала, того, чья позиция выражена в высказывании» [29, с. 307]. Это, безусловно, наполняет новым содержанием функцию воздействующей речи, подчеркивает в ней личностные интенции, оценки, вкусы (включая и языковые) журна­листа, создающего публицистические тексты. Кроме того, это приводит к иной субъективизации информационно­го дискурса. Деидеологизация новостийных фрагментов сопровождается деавтоматизацией процесса создания текста. Деавтоматизация проявляется и в отходе от схе­матичности при трансляции фактов, и в свободе выбора средства номинации. Семантическая пустота экспрессив­ных наименований тоталитарной идеологии (битва за урожай, гнойные язвы капитализма, локомотив истории), жесткая прикрепленность оценок и сращивание полити­ческого и этического (соглашательский, примиренческий [полит, презрит] — о недопустимом отношении к идей­ным врагам) преодолеваются игрой с формой слова, ци­татой, непринужденным переходом с одного стилистичес­кого регистра на другой, социально не закрепленными оценками. Пристальное внимание журналистов к языку, деятельное использование (раскрытие) его ресурсов при­водит к тому, что экспрессивные средства приобретают интеллектуальную напряженность и становятся носите­лями информации, способными формировать содержа­тельную канву высказывания. Это «примиряет» различие между единицами языка в оппозиции информация-воз­действие. Например, материал о задержании в США госсекретаря Союза России и Белоруссии П. Бородина в связи с обвинениями в нечестном использовании денег иностранных фирм журналист строит на фразе: «Неда­ром помнит вся Россия про день Бородина», форсируя слово недаром (не напрасно, не зря), а затем повторяя его по-своему: «Не даром» (не бесплатно или не по низкой цепе) (НТВ, Итоги, 04.02.01). Омонимия имен собствен­ных помогла оригинально использовать «чужой текст». Но творческая фантазия журналиста на этом не ограни­чилась и позволила из экспрессивного приема «достать» важное содержание. Заголовок И.о. подНАТОрел в дипломатии (ОГ, 2000, № 8) привлекает своеобразным обозначением темы материла — заявление В. Путина о перспективах вступления России в блок НАТО. Свеобразие проявляется в том, что из стилистически маркиро­ванного просторечного слова (поднатореть) графичес­кими средствами «извлекается» стандартная аббревиату­ра (НАТО).

Журналисты, переключая внимание свое и читателя с события на код (язык) и его возможности, сообщают медиа-тексту эстетическую функцию. Суть её в том, «чтобы открывать нам что-то неведомое и неиспытан­ное, и она это и делает, перераспределяя информацию между уровнями сообщения, заставляя их вступать в самые разные и неожиданные отношения. <...> Эстети­ческая функция ... продукт сложных взаимодействий информации и избыточности, при этом именно избыточ­ность рельефно оттеняет информацию» [157, с. 98]. Та­кую организацию высказывания риторика традицион­но признает основой любого побудительного дискурса. Обращение к ней СМИ не является анормальным: по своей природе журналистская речь — это убеждающая Речь. Используя диалектику формы и её открытости для Реализации собственных творческих интенций и вовлечения в творческий процесс адресата, медиа-текст по­буждает вступить в диалог с миром.

Подобная практика создания публицистического тек­ста дает основания для вывода о сложности однозначно идентифицировать речевое явление как стандарт или экс­прессию, а соответствующий фрагмент как информаци­онный или воздействующий. Нефиксированный в этом отношении смысл и является стилеобразующей чертой современного публицистического текста. Таким образом снимается различие в оппозиции стандарт — экспрессия, перестает во всяком случае быть актуальным, деконструируя сам функциональный стиль.

Слово деконструкция мы понимаем в терминологи­ческом смысле, так, как его использует автор теории де­конструкции Ж. Деррида [45]. Согласно Ж. Деррида, де­конструкция — это событие. Оно не может произойти само по себе. Чтобы оно состоялось, «нужны усилия, стратегии, средства» [2, с. 19]. Это событие осуществля­ется в отношении бинарных систем и состоит в том, что оппозиция «разбирается», деконструируется. В резуль­тате антиномия между понятиями снимается и предста­ет как цепочка взаимозамещающих понятий. «Общая стратегия деконструкции, — пишет Деррида, — связана с двумя основными ходами. Первый ход заключается в том, чтобы опрокинуть или перевернуть существовав­шую иерархию, гегемонию, которая так или иначе зада­ется бинарной оппозицией... Но вместе с тем диалекти­ка переворачивания или опрокидывания не предполага­ет никакой перемены самой структуры. Второй пункт... заключается в том, чтобы преобразовать структуру, что­бы обобщить понятие. <...> преобразовывается уже струк­тура и меняется общее понятие, например оппозиция устной и письменной речи. Недостаточно сказать, что нет приоритета устной речи над письменной речью, нельзя заменить власть одного из членов этой оппозиции вла­стью другого. Задача заключается в том, чтобы снять саму структуру оппозиции, чтобы построить, заново создать новую концепцию письма и новую концепцию текста» [43, с. 9-10]. «Разбирая» оппозицию речь- пись­мо, Деррида «собирает» археписьмо — «праисточник и письма, и устной речи, пространство непрерывной цир­куляции смыслов, существующих в «естественном виде» именно в этом процессе перетекания...» [82, с. 26]. В творческом процессе деконструкция — «один из ша­гов в поиске Я, ситуации реализации свободы и творче­ства» [140, с. 45].

Схематически деконструкцию в публицистическом стиле можно представить, сравнив соотношение стандар­та и экспрессии в их традиционном представлении и со­временном.

Схема воспроизводит конструктивный принцип пуб­лицистического стиля как чередование разных по окрас­ке языковых средств в их отношении к выполнению ос­новных функций — информирование и воздействие.

Схема передает динамику процессов, происходящих се­годня в публицистическом стиле и определяющих специ­фику отбора и организации средств языка в медиа-тексте.

Такое соотношение стандарта и экспрессии сообщает пуб­лицистической речи естественное состояние, когда эмоцио­нально-экспрессивный аспект, «наслаиваясь на объектив­но коммуникативный аспект высказывания (то есть на его номинативный аспект), подкрепляет его» [33, с. 647].

Эти схемы можно проиллюстрировать, сравнив тек­сты доперестроечного и постпересторечного периода од­ной тематической и жанровой природы. Очерки в ежене­дельниках «Литературная газета» (11.01.84) и «Итоги» (25.11.97) рассказывают о новинках рынка индустрии развлечений.

Текст 1984 г. Текст 1997 г.

Сильные позиции: заголовок

Видеобезумие Карманно-домашний зверь

вводка

О том, какой социальный смысл приобретает на Запа­де видеобум, о его использо­вании в качестве нового средства психологического и идеологического давления на массы рассказывается в пуб­ликуемом очерке

Уверенной поступью движется по планете японская игрушка Тамаготчи, и её шаги громом отдаются в ушах миллионов людей

концовка

Словом, с какой стороны к нему ни подступись, ви­део — это социальный ф е-номен Запада, если хотите, ставка в поисках новых средств в идеологической борьбе.

Факты — упрямая вещь: л го­ди начинают уделять вирту­альным созданиям, обладаю­щим начатками искусствен­ного интеллекта. больше внимания, чем живым. И од­ному Богу известно, что из всего этого выйдет.

номинационная цепочка темы

видео — видеобезумие — видеобум — видеомуза — видеоизображение — видео­бизнес.

электронные зверушки Тама­готчи — виртуальные «при­шельцы» — игрушка-брелок

— маленький зверек — вир­туальный питомец — неве­домая зверушка — виртуаль­ный зверек — электронный младенец — виртуальный младенец — коварный Тама­готчи — тамагучик — вирту­альный любимец — японская народная забава Тамаготчи

— писклявый брелок.

контактная форма общения с читателем

Понравилось, как Клипт Иствуд опять вправляет пло­хим парням мозги в боевике <Внезапное столкновение»? Возьми Иствуда напрокт до­мой. Купи его насовсем. Коллекционируй своих иствудов до бесконечности...

В зависимости от той степе­ни внимания, что вы уделяете своему виртуальному питому, он, вырастая, приобретает некие уникальные черты — полученный вами результат будет лучшей демонстрацией вашего прилежания (или не­брежения). Если Тамаготчи прожил больше 25 дней, то в вас пропал гениальный педа­гог и воспитатель, срочно меняйте профессию. Если го­лод и обиды доканали ваше­го Тамаготчи, вы можете по новой «запустить» яичко...

Видеобум обнажил, раздел до нитки классовый прин­цип в дележе пирога культу­ры на Западе. Культура дос­тупна всем — но разная... Видеобум многолик. Новая муза стала еще одним скаль­пелем, с помощью которою верхи обтесывают под ко­лодку мировоззрение запад­ного обывателя... Зритель­ный ряд влечет куда угодно. Главное — прочь от реальности. Безработица, угроза ядерной войны, повседнев­ный расизм — все это оста­ется за рамкой экрана... Са­ма интимная природа видео дает возможность дельцам легче, чем когда-либо, под­менять художественные кри­терии коммерческими. «По­вторяемость», «коллекционность». За этими интелли­гентными терминами пря­чется страстишка всучить обывателю кассету с закон­сервированным бездумьем, психопатическим насилием, глумлением над моралью... Видеобизнес погружает обы­вателя в жуткий, фантасма­горический мир, какой, на­верное, неведом самым буй­ным обитателям желтых до­мов... Видео усиленно при­ручают для пропаганды аме­риканского образа жизни, буржуазной нравственности на афро-азиатских и прочих рынках массовой культуры.

Маленький черно-белый жид­кокристаллический экран, чип с «прошитой» програм­мой внутри, да три кнопки — вот и все, чем может похва­статься Тамаготчи. Феномен Тамаготчи заключен именно в его интерактивности — лучшем способе психологи­чески «привязать» играюще­го... Острота ощущений, ко­торую испытывает владелец Тамаготчи, связана с тем, что помимо воспитания зверька он должен заниматься своими прямыми обязанностями... Вообще «западный» вариант игрушки более гуманный, нежели «восточный»...У апо­логетов борьбы с компьюте­рами — они, мол, «уводят от реальности» — появился ещё одни повод для беспокойства. Вышеописанный способ уда­литься от этой самой реаль­ности очень дешев.

Сильные позиции «старого» текста социально заост­рены и насыщены лексикой, несвободной от идеологичес­ких смысловых приращений. Однозначность восприятия текста гарантируется всеми средствами его создания. Концептуально материал строится на накоплении нега­тивного смысла в описываемом явлении и формировании идеологически окрашенной оценки. Языковые средства с книжной окраской (психологическое и идеологическое давление, классовый принцип, идеологическая борьба, без­работица, угроза ядерной войны, расизм, художественные и коммерческие критерии, пропаганда американского об­раза жизни, глумление над моралью) передают не столько конкретную информацию, сколько идею, выверенную и скорректированную в соответствии с актуальными поли­тическими установками. Просторечные и разговорные слова (обтесать под колодку, всучить, страстишка, жут­кий) на фоне книжной лексики формируют стилистичес­кий контраст, который накапливает негативный смысл в описываемом явлении. Экспрессия, а в очерке эта сторо­на текста является жанровой приметой, становится лишь средством подчеркивания нужной мысли, концентрации оценки и почти не участвует в формировании изобрази­тельности, образности, которые ориентированы на эмо­циональное вовлечение читателя в процесс поиска исти­ны. Насыщенность текста метафорами тоже не способ­ствует «представимости» явления в разнообразии его реальных связей и качеств. Непрозрачность метафоричес­кой речи Б.Пастернак связывал с особым состоянием мыс­ли в процессе познания явления: «Прямая формулировка и метафора — не противоположности, а разновременные стадии мысли, ранней, мгновенно родившейся и еще не проясненной в метафоре, и отлежавшейся, определившей свой смысл и только совершенствующей свое выражение в неметафорическом утверждении» [107, с. 198].

«Видеобум обнажил, раздел до нитки классовый прин­цип в дележе пирога культуры на Западе»; видео — «скаль­пель, с помощью которого верхи обтесывают под колод­ку мировоззрение западного обывателя»; «законсерви­рованное бездумье» — в этих метафорах, вероятно, то, что У. Эко называет «загадочным», «мутным языком» прессы [156, с. 50]. Оценочный компонент доминирует и в номинациях, связывающих референт с его языковой мо­делью: бум, безумие, бизнес. Слово бизнес тогда имело устойчивую неодобрительную коннотацию. Контакт с читателем устанавливается повтором глаголов повели­тельного наклонения 2-го лица единственного числа: возьми, купи, коллекционируй. Обращение к читателю в такой форме не столько интимизирует изложение, сколь­ко вносит в процесс коммуникации фамильярность и определяет носителя речи как «старшего», как носителя истины.

Новый текст сразу приобщает к забавной игре, начи­ная уже с заголовка плести причудливые узоры смысла через разрушение традиционных языковых моделей (ок­казиональное прилагательное карманно-домашний ин­формационно емкое и точное для описания специфики Тамаготчи). Прямая номинация во вводке никак не свя­зывает описываемое с социальной оценкой. Вторичные повторные номинации «накапливают» качества предме­та (электронный, виртуальный, японская народная, писк­лявый) и содержат эмоциональные коннотации и этичес­кие (не идеологические!) оценки (зверушка, зверек [умень. -ласк.] ; любимец [тот, кого особенно любят], коварный [скрывающий в себе злой умысел]). Вся оценочность, даже в концовке-выводе, ориентирована на общечеловеческие приоритеты: более гуманный вариант, гениальный педа­гог, лучшая демонстрация вашего прилежания (или небре­жения), одному Богу известно. Вкрапленные в концептуальную часть метафоры — средство популяризации тех­нической информации. Они придают терминам изобра­зительность (чип с «прошитой» программой внутри, интер­активность — лучший способ психологически «привязать» играющего). Общий иронический колорит, особенно в тех фрагментах, где устанавливается контакт с читателем, формируется лексикой разной стилистической окраски (апологет, докапать, по новой «запустить»). Создатель текста, организуя изложение, предстает как личность во всем разнообразии его отношения к миру: он познает и удивляется, усмехается и очаровывается, приглашает к диалогу и не отстаивает с неистовством одну точку зре­ния, играет с формой в поисках истины и вовлекает в этот процесс читателя.

Оппозиционность стандарт-экспрессия снимается и изменениями в речевой практике, мгновенно отреагиро­вавшей на взрывную общественно-политическую ситуа­цию конца XX века. Подробно эти изменения проанали­зированы и проиллюстрированы преимущественно мате­риалами СМИ в монографии «Русский язык конца XX столетия (1985-1995)». В данной работе важно отметить те инновационные явления, которые существенны для определения статуса стандартных и экспрессивных еди­ниц языка, формирующих современную публицистичес­кую речь. Они касаются нескольких связанных между собой проблем. Обозначим их как проблему центра и периферии (с точки зрения активного и пассивного сло­варного запаса); проблему позитивного — нейтрально­го — негативного в выражении отношения к конкретно­му явлению (с точки зрения оценки); проблему прямого и переносного значения слова (с точки зрения семантики лексической единицы); проблему стилистически маркированного - стилистически нейтрального средства (с точ­ки зрения окраски).

Иное отношение ко многим явлениям дореволюцион­ной России привело к воссозданию структур, обществен­ных и государственных институтов, этикетных форм, прежде подвергавшихся осуждению. Следствием чего стало перемещение с периферии языка в центр лексичес­ких единиц, «хранившихся» в пассивном словарном за­пасе. Прежде всего к ним относятся историзмы: дума, гу­бернатор, лицей, гимназия, губерния, гувернантка, ориги­нальные названия городов и улиц, народные праздники. Напротив, слова советского периода (комсомолец, пяти­летка, политбюро и др.) уходят в пассивный словарный запас. При этом часто разрушается прежняя смысловая корреляция и возникает новая. Особенно ярко это про­является у общественно-политической лексики, которая составляет своеобразную терминологию публицистики (противопоставление коммунист — демократ, социа­лизм — демократия, манипулирование словами правые — левые из-за размытости понятий демократ — антидемо­крат). Снятие табу со сферы религии привело к переме­щению с периферии конфессиональной лексики. Новые экономические отношения, процессы, связанные с осо­знанием России как открытого общества, «потянули» в центр разную по степени освоения русским языком ино­язычную лексику. Слова спонсор и меценат, бизнесмен и предприниматель, спикер и председатель Думы, юзер и пользователь, консенсус и согласие функционируют на правах синонимов. Это явление часто сопровождается либо появлением у слова оценки, как правило, противо­положной существовавшей (советский, идеалы социализ­ма, диссидент), либо «снятием» её. Последнее связано с тенденцией к деидеологизации лексики: освобождению её от идеологических приращений (господин, частник, банкир, собственник, коммерсант, конкуренция). Кроме того, многие из этих слов употребляются сегодня, в отличие от доперестроечной прессы, одновременно и в прямом, и в переносном значении (банкротство, крещение, анафема, культ, догма).

Стирание различий между официальным публичным общением и неофициальным личным, расширение соста­ва участников коммуникации привели к экспансии низо­вой городской культуры, молодежной контркультуры, уголовной субкультуры и выразились в интенсивном вза­имодействии лексических единиц разных стилистичес­ких регистров: литературный язык — просторечие — раз­говорная речь — жаргон (развал рублевой зоны — развал банковских структур - развал системы образования; ад­министративный беспредел - правовой беспредел — авгу­стовский беспредел — беспредел местных властей; дипло­матическая тусовка — элитная тусовка банкиров на оче­редном экономическом форуме в Давосе — тусовка Союза правых сил). Все эти факторы дают основание для выво­да о том, что границы между стандартом и экспрессией размываются. Речевая единица оказывается «прикреп­ленной» одновременно к разным лексическим разрядам: ещё сохраняя верность своему (в памяти носителей ли­тературного языка) и уже «вырываясь» из него, участвуя в организации другого акта номинации, другого аксиоло­гического содержания.

Деконструкция в стиле происходит драматично, осо­бенно если учесть те идеологически скорректированные жесткие нормы тоталитарного газетного языка, через ко­торые пробивается демократическая пресса. Однознач­ность оценок, фиксированный смысл сообщения в тече­ние десятилетий сформировали культуру потребления продукции прессы. Интеллектуальная и эмоциональная осложненность современного текста активностью твор­ческих услилий журналиста часто вызывает неприятие и связывается с неэффективностью процесса коммуникации. Кроме того, авторизованный дискурс, легко лавиру­ющий между нормой и преодолением её, более уязвим в отношении возможных речевых дефектов, которые ослабляют доступ к информации и нарушают этические аспекты общения. Наблюдая за практикой современных СМИ, автор концепции публицистического стиля В. Г. Костомаров пишет, что «психологическая установка и вкус порождают в текущей газетной хронике удивительные «крик» моды, позволяющие репортеру не замечать поразительно безвкусицы и бестактности...» [76, с. 64-65].

В этой напряженной языковой ситуации ослабевав действие языковых норм в целом и в публицистическом стиле в частности. Проблема редактирования и авторедактирования медиа-текста приобретает особую важность и предполагает осмысления таких критериев оценки высказывания, которые скорректируют не только языковую правильность, но и допустимость речевого факт в публичной речи.

Следует заметить, однако, что в современной практике очевидно сосуществование разных, с точки зрения средств создания, текстов: и тех, которые ориентируют ся на стандарты публицистического стиля, и тех, которые уходят от готовых, отработанных практикой СМИ способов воспроизведения картины мира.

Позиция создателя текста на этой линии не фикси­рована. Она зависит от доминирования информацион­ной, идеологической или воздействующей функций в конкретном сообщении, характера печатного органа, осо­бенно при том разнообразии изданий, которые появились в последние десятилетия, от своеобразия индивидуаль­но-авторской манеры, меры включенности журналиста в текстовую деятельность. Кроме того, обновление журна­листского корпуса происходит постепенно и преодолеть прочно сформированные навыки письма трудно, а этало­ны современного письма еще находятся в стадии форми­рования и не получили ценностного осмысления. «Полет фантазии» сковывает и оперативность создания медиа-текста. Поэтому пишущий просто вынужден обращать­ся к готовым речевым формам, которые связанны с опре­деленными событиями, фактами, оценками. Другое дело, что в новой ситуации этого «готового» не так много. Рас­ширился спектр не только доступных для печати тем, но и жизненных реалий, которые должные получить свои но­минации и оценки, расширился круг самих оценок.