Глава 1 коммуникационная матрица журналистики: событие— медиа-событие— медиа-текст

1.1. Журналистика в системе форм человеческой деятельности.

Журналистика представляет собой полифункциональ­ную структуру, составляющими которой являются функ­ция информирования, идеологическая функция, воздей­ствующая функция, проявляющаяся в эмоциональном вовлечении адресата продукции СМИ в процесс выработ­ки отношения к происходящему. Важно подчеркнуть, что под идеологией в данном случае понимается теоретичес­кое обоснование ценностей, приоритетных в конкретный период. Отмеченные функции определяют место журна­листской практики в системе форм человеческой деятель­ности и специфицируют инвентарь языковых средств и их организацию в текстах массовой коммуникации. При этом деятельность рассматривается как «активность субъекта, направленная на мир объектов во взаимодей­ствии с другими субъектами» [65, с. 65].

Строение деятельности на всех её уровнях (на уров­не практики, на уровне её духовной регуляции, на уров­не художественно-образного удвоения мира) определяется возможностями и потребностями действующего субъекта, изменяющего природную среду в процессе приспособления её к собственным нуждам и интересам. Изменение происходит в четырех практических формах: «субъект может отражать объективные связи и отношения, т.е. по­знавать мир; он может рассматривать его значение для себя как субъекта, т.е. ценностно осмыслять его; он может конструировать новые идеальные объекты, отвечающие его потребностям как субъекта, т.е. проектировать несу­ществующее, но желанное или необходимое; таковы три возможные позиции субъекта по отношению к объекту. Четвертой может быть только межсубъектное отноше­ние — общение в форме диалога. Наконец, возможна — и необходима культуре! — такая форма деятельности, в которой синкретически сливаются, взаимно отождеств­ляются все четыре исходные её практические формы: такова художественная деятельность» [там же, с. 66]. Все формы практики, составляющие модель человеческой деятельности, находятся во взаимодействии. Однако для каждого конкретного вида деятельности одна или не­сколько форм становятся ведущими.

Журналистское творчество, исходя из набора его функ­ций, следует рассматривать как комплексную деятель­ность, сочетающую в себе познавательную, ценностно-осмысляющую и художественную деятельность.

Включенность журналиста в познавательную деятель­ность обеспечивает реализацию функции информирова­ния и определяет такое качество текста, как документаль­ность. Именно в информационной насыщенности изло­жения проявляется общественный смысл журналистики. В этом проявляется и отстаиваемая демократическими СМИ свобода печати. «Ведь на самом деле, — подчеркива­ет исследователь российской печати Б. И. Есин, — «свобо­да печати» целью своей имеет информационное обеспе­чение демократического развития, реализуемое через полнокровное воплощение права на свободу каждого гражданина и всех слоев общества на информированность — получение «необходимой и достаточной» информации для верной социальной ориентации и принятия адекватных решений каждым в самых разных сферах жизни. Следова­тельно, требуется жесткая увязка свободы журналистики с правом на информированность аудитории. Более того, свобода СМИ — лишь инструмент осуществления прав аудитории на информированность» Особую важность реализация функции информирова­ния приобретает на этапе перехода к информационному обществу. Термин «информационное общество» вырабо­тали и стали активно использовать экономисты, марке­тологи, социологи и философы, программисты и государ­ственные деятели. «Это явление отражает объективную тенденцию нового витка эволюции цивилизации, связан­ного с появлением новых информационных и телекомму­никационных технологий, новых потребностей и нового образа жизни. Мы вошли в этап развития, когда инфор­мация стала одной из основных ценностей в жизни лю­дей... Информатизация общества направлена на создание оптимальных условий для удовлетворения информаци­онных потребностей и реализации прав граждан, органов государственной власти, общественных организаций на основе формирования и использования информацион­ных ресурсов».

Для теории информации (семиотики) информация — это «мера устранения неопределенности знания у полу­чателя сообщения о состоянии объекта или о каком-то событии». Познавательная деятельность журна­листа, таким образом, связана с участием в общем инфор­мационном процессе.

Активность журналиста как субъекта деятельности направлена не только на познание объекта реальной дей­ствительности, но и на выявление его значения, т. е. отнесение к ценности. На всех этапах создания текста (воз­никновение замысла — сбор информации — построение концепции будущего материала — воплощение её в язы­ке — корректировка изложения в соответствии с суще­ствующими нормами) журналист находится в ситуации ценностного осмысления объекта его деятельности.

Журналистика соотносит полученную в процессе по­знавательной деятельности информацию о реальном с ценностями различных аксиосфер — правовыми, полити­ческими, религиозными, эстетическими, этическими, нравственными, художественными. Эти ценностные ка­тегории вырабатываются общей культурой. Журнали­стика прилагает их к конкретному факту в зависимости от характера объекта, тематических, идеологических и со­циально-экономических ориентиров печатного органа. */Таким образом, журналист как субъект сложной по сво­ей структурной организации деятельности добавляет к «снятой» в процессе познания информации о мире содер­жательные компоненты, связанные с определением цен­ности полученных знаний, т. е. отнесением их к добру, злу, опасности, благу, красоте и т. п. Вовлеченность жур­налиста в этот вид деятельности — ценностно-осмысляющей — обеспечивает реализацию идеологической фун­кции: информация о фактах действительности получает аксиологический комментарий.

Суть ценностного отношения, как определяет его аксиология, состоит в выявлении значения объекта для субъекта. Отнесение оцениваемого объекта к ценности сопровождается его осмыслением. Таким образом, с од­ной стороны, в восприятии реального объекта субъект исходит из сложившихся представлений о ценностях и оценка объекта становится определением его места в си­стеме ценностей. Но, с другой стороны, так как ценност­ное отношение предполагает и осмысление факта, а всякий факт допускает многообразие форм его осмысления, журналист неизбежно добавляет в концептуальную мо­дель тот конкретный смысл, который объект имеет для него. Наделение смыслом происходит именно в сфере субъекта: осмыслить — сделать ясным для субъекта, «...чем сложнее данное явление и чем большее значение оно имеет в нашей жизни, тем более широкий спектр смыслов оно имеет, возбуждая постоянные споры об адекватности и искаженности того или иного в процес­се его интерпретации. Поскольку объект сам по себе, в сво­ем «в-себе-и-для себя-бытии», смысла не имеет и обрета­ет тот или иной смысл лишь в постижении и оценке его субъектом, постольку для разных субъектов один и тот же объект может иметь разные смыслы» [65, с. 54].

Осознание двойственной природы ценностно-осмысляющей деятельности человека вообще и опирающегося на ' неё журналистского творчества в частности может осла­бить драматизм постоянных дискуссий об объективно­сти-субъективности средств массовой коммуникации [113; 42; 103; 154]. В эссе «О прессе» итальянский иссле­дователь У. Эко пишет, «что (за исключением прогноза погоды) объективной информации не существует и суще­ствовать не может. Даже при педантичном отделении комментария от сообщения сам по себе подбор сообще­ний и их расположение на полосе несут в себе имплицит­ное суждение» [156, с. 49].

Журналистика, попадая в ценностно-осмысляющую сферу, смыкается в ней с художественной деятельностью и одновременно сама опирается на нее, на её творческие ресурсы. В ходе этой деятельности реализуется воздей­ствующая функция прессы: реальное событие получает эмоционально-образные добавки.

Своеобразие художественного осмысления мира по-разному проявляется в практике деятелей искусства и в практике журналистов. Образное мышление художника, в отличие от мышления журналиста, не требует самоот­влечения субъекта от воспринимаемого объекта. Напро­тив, индивидуально-авторское видение «картины мира» форсируется всеми средствами конкретного вида художе­ственного творчества, уникальностью отбора и организа­ции фрагментов реального для придания единичности изображаемому, тотальной детализацией предмета, кол­лизии, персонажа. Так, полные трагизма события исто­рии России и родного города в поэме «Реквием» Анна Ахматова «пропускает» через свою беду, свое мировидение [10, с. 351]. Личное вторгается в эпическое повество­вание. Изобразительность — доминанта поэтики художе­ственной речи — сплетается в метафорах, метонимии, перифразе, сравнении с эстетическими и эмоциональны­ми оценками:

Это было, когда улыбался

Только мертвый, спокойствию рад.

И ненужным привеском болтался

Возле тюрем своих Ленинград.

Звезды смерти стояли над нами,

И безвинная корчилась Русь Под кровавыми сапогами

И под шинами черных марусь.

Уводили тебя на рассвете,

За тобой, как на выносе, шла,

В темной горнице плакали дети,

У божницы свеча оплыла.

В процессе осмысления мира субъект-журналист пы­тается исключить себя из воссоздаваемой им картины действительности или создает иллюзию этого, чтобы при­дать сообщению объективный характер. Не только в информационных фрагментах, но и в комментирующих, где изложение строится с опорой на логико-понятийные при­емы организации текста, а детализация описываемого корректируется не индивидуальным видением (индиви­дуально-авторскими образными средствами), а истинным положением дел, т.е. соответствием реальному. Аксиоло­гическое значение формируется словами общеоценочной семантики. Среди частнооценочных приоритетными ста­новятся те, которые содержат не столько этические, эсте­тические, психологические оценки, сколько норматив­ные, утилитарные, телеологические [9, с. 198-200]. При­чем во многих случаях субъект отождествляет себя не с конкретным Я, а с МЫ или обобщенным ТЫ, тем самым эмоционально вовлекая в описываемое потребителей продукции СМИ: «Когда историки будут анализировать наше время, они среди самых тяжелых моральных пре­ступлений назовут не повальную коррупцию, не ужас­ную и бесконечную чеченскую войну, а историю с чер­нобыльской АЭС, когда руководители страны знали об опасности радиации, но не предупредили тех, кого эта опасность подстерегала. Вспомнят и жестокую ложь о гибели "Курска"». Они тянули время и вынимали душу из нормальных сограждан, будучи уверены, что в нашем отечестве в короткий срок забывают все... Мы и сегодня не получили ответа на вопрос, как это произошло» (ОГ, 2000, № 43).

Результат художественной деятельности измеряется «теми же ценностными мерками, что и явления реальной жизни, — эстетическими и нравственными, политически­ми и религиозными, экзистенциальными» [65, с. 128]. Од­нако ценность художественного произведения складыва­ется и из ценностного отношения к самому произведению искусства, литературы, и из ценностного отношения к вос­созданной образными приемами реальности. Эту уникальность психологической структуры восприятия художе­ственного произведения М. С. Каган комментирует следу­ющим образом:«... как способ и плод человеческого твор­чества произведение искусства возбуждает эстетическое чувство — восхищение мастерством его создателя (созда­телей) и эстетическое переживание его жизненного про­образа; как осмысление художником реальности в си­стеме образов произведение приводит в действие ан­самбль способностей психики, позволяющий индивиду «схватить» и включить в свой духовный опыт смысл ху­дожественной реальности» [66, с. 303]. Ценность жур­налистского текста определяется иначе, чем произведе­ния художественной литературы. Обычно оценивается изображенная реальность. То, как создан текст (передача, информационный выпуск), потребителя продукции СМИ не интересует. Оценивается, как правило, сам журналист. Можно услышать в метро, в производственном коллекти­ве: «Нравится мне Познер», «Светлана Сорокина слишком эмоциональна». Почти не бывает реплик: «Парфенов со­здает неожиданные метафоры, окказионализмы и мастер­ски использует приемы языковой игры». Некоторые пе­чатные издания («Аргументы и факты», «Итоги») вос­производят высказывания журналистов, привлекая внимание к качеству речи, но ценностной интерпретации «цитаты дня или недели» подвергаются лишь в литера­туре, ориентированной на специалистов. Например, в книге М. В. Горбаневского, Ю. Н. Караулова, В. М. Шак-леина «Не говори шершавым языком» журналистская практика рассматривается с точки зрения соблюдения норм литературного языка и экспрессивной выразитель­ности. В книге «Теория риторики» Ю. В. Рождественский, сравнивая художественную литературу и журналистику, сопоставляет их роль в создании смыслов. Литература со­здает символическое новое, характеризующее динамику вкусов в обществе, и новое стилистическое, например, со­четание фонетической и смысловой стороны речи. Жур­налистика создает предметно-логическое и символическое новое. Стилистически новым она только оперирует [122, с. 554-555].

Сопряженность художественного творчества и журна­листики становится очевидной и при рассмотрении от­ношения субъекта деятельности к понятиям ценность и норма. Ценности — внутренний ориентир деятельности. Нормативные категории являются внешним организато­ром поведения. Человек получает их извне: нормы, свя­занные с традициями, нравственными, религиозными, этическими установками, законами, правилами. Соотно­шение ценностного и нормативного устанавливает для себя и сам субъект, и общество, к которому он принадле­жит и которое определяет «мощность» работы механиз­ма, регулирующего всякую деятельность, в том числе и творческую.

Осознавая свободу творчества, свободу слова как без­условную ценность, художник и журналист находятся в разных условиях по отношению к действующим в обще­стве нормам. Автор произведения искусства отстаивает свое право на свободу творчества и декларирует эту сво­боду как главную эстетическую ценность. В отношении художественной литературы Ж. Деррида пишет: «... она входит составной частью в конвенции и институты, ко­торые уже в силу этого обеспечивают ей право говорить в принципе все. Литература связывает свою судьбу, та­ким образом, с некоторой неподцензурностью, с про­странством демократической свободы (свободы печати, свободы мнений и т. д.). Нет демократии без литературы, нет литературы без демократии... И каждый раз, когда какое-либо литературное произведение подвергается цензуре, демократии угрожает опасность, — с этим нельзя не согласиться. Возможности литературы, права, давае­мые ей обществом, отказ от подозрительности или терро­ра по отношению к ней — все это сопровождается в поли­тическом смысле неограниченным правом ставить любые вопросы, не доверять никаким проявлениям догматизма, анализировать все суждения, независимо от того, отно­сятся ли они к этике или к политике ответственности» [44, с. 49-50]. Журналист, являясь самостоятельно тво­рящей личностью, обнаруживает зависимость от полити­ки печатного органа, теле- и радиокомпании, их техничес­кой оснащенности. Эта зависимость противоречиво со­прягается со свободой творчества — свободой печати, свободой слова: от полной свободы от какой-либо докт­рины до подчинения господствующей идеологии, церк­ви, работодателю и т. п. Анализируя состояние современ­ной российской прессы, Я. Н. Засурский справедливо замечает: «Важнейшее достижение последнего десятиле­тия XX в. — политическая свобода российской журнали­стики. Закон о печати впервые в истории России отделил СМИ от государства, определил свободу журналистской деятельности, право журналиста не ставить подпись под материалами, которые противоречат его убеждениям и совести. Свободная российская журналистика за десять лет прошла сложный и противоречивый путь. Но оказа­лось, что политической свободы ещё недостаточно: нуж­на свобода экономическая... Кажется, что, отстаивая сво­боду печати, журналистам приходится бежать вверх по эскалатору, который движется вниз и тянет их за собой, но все-таки самые умелые, активные и смелые ухитряют­ся подниматься вверх, несмотря на противодействие об­стоятельств, и прежде всего экономического порядка» [54, с. 3]. Но даже в случае преодоления зависимости от внешних структур журналист оказывается во власти тайн (государственной, коммерческой, банковской, врачебной, личной и т. п.) и норм (правовых, этических, языковых), ведь содержание его творчества — подлинное бытие, кон­кретные люди, а не иллюзорное удвоение реальности и вымышленные персонажи. Так, согласно правовым нор­мам, нельзя в печати назвать человека грабителем и тем более разбойником, если речь идет лишь о краже. Кра­дет — вор, действия же грабителя связаны с потенциаль­ной угрозой для жизни и здоровья пострадавшего, дей­ствия разбойника — с насилием, опасным для жизни и здоровья.

Сами журналисты отчетливо сознают естественное сосуществование в независимой прессе свободы слова как важного достояния современных СМ И и различных норм. Интересно, что на вопрос, как понимать название телекомпании НТВ (независимое телевидение? новое телевидение?), один из её руководителей И. Малашенко ответил: «Нормальное телевидение» (НТВ, Сегодня, 17.01.01). Вероятно, в таком ответе не просто игра слов. В новой ситуации журналистика, остро реагирующая на изменения в обществе, пытается в процессе осмысления мира понять и природу своего творчества, спектр фун­кций прессы.

Глобальные перемены, произошедшие в России в кон­це XX в., изменяют соотношение ценностного и норма­тивного во всех формах человеческой деятельности. Перераспределение приоритетов в обществе приводит к смещению акцепта с доминирующей идеи, организующей жизненный порядок и предписывающей социальные роли и соответствующие им формы поведения, на частную жизнь, на личность во всем богатстве её индивидуально­го и уникального. Этот процесс сопровождается преобла­данием ценностного над нормативным.

Нормы и ценностные параметры советской печати все­гда находились под мощным прессом идеологии одной правящей партии. Целые сферы жизни подвергались табуированию. Регламентированность оценок основывалась на примитивных принципах. Признание и отстаивание рос­сийской журналистикой свободы печати как безусловной ценности сопровождается овладением цивилизованными нормами демократической прессы и такими её составля­ющими, как отсутствие зависимости от государственной идеологии, тематическая неограниченность, более открытое освещение деятельности политического истэблишмента и возможность сообщать факты личной жизни, свобода поис­ка и распространения информации. При этом журналист имеет право скрыть источник информации.

Подход к журналистике в целом как к комплексной де­ятельности, в которой сопрягаются познавательная прак­тика, ценностно-осмысляющая, художественная, позволя­ет рассмотреть и составляющие прессы в этом же катего­риальном ряду. Журналистское творчество предполагает в процессе познания и ценностного осмысления ситуации (факта, лица) такие этапы деятельности, как собор инфор­мации разными методами (опрос, интервью, анкетирова­ние, работа с документами и др.), построение концепту­альной модели объекта и ценностное осмысление его. Реальное событие, в которое «погружается» субъект-жур­налист, становится медиа-событием. Результатом вопло­щения его в языковую форму для трансляции в СМИ, корректировки готового материала в соответствии с соб­ственными творческими установками, программой изда­ния/редакции, актуальными в данный период нормами, техническими возможностями передающего канала становится медиа-текст.

Именно в медиа-тексте обнаруживается действие Функций СМИ, которые являются потенциалом журна­листики. «Превращение события в текст, — подчеркива­ет Ю. М. Лотман, — означает пересказ его в системе того или иного языка, т. е. подчинение его определенной за­ранее данной структурной организации. Само событие может представать перед зрителем (и участником) как неорганизованное (хаотическое) или такое, организация которого находится вне поля осмысления, или как скоп­ление нескольких взаимно не связанных структур. Бу­дучи пересказанным средствами языка, оно неизбежно получает структурное единство. Единство это, принад­лежа лишь плану выражения, неизбежно переносится на план содержания. Таким образом, сам факт превращения события в текст повышает степень его организованнос­ти. Более того, система языковых связей неизбежно пе­реносится на истолкование связей реального мира» [98, с. 307-308].

Работа по созданию медиа-текста вычленяется в са­мостоятельный вид деятельности — текстовую дея­тельность, где субъектом остается журналист, но его ак­тивность направляется не на мир реальных объектов, а на язык и осложнена его природой, своеобразием функ­ционирования в соответствующем стиле (газетно-публицистическом) и его нормами. В ходе текстовой дея­тельности активизируется внимание к языку как сред­ству «материализации» (кодирования) данных о мире. Именно здесь отчетливо проявляется комплексный ха­рактер журналистской деятельности и реализуется ин­формационная, идеологическая, воздействующая фун­кции СМИ. В разных текстовых ситуациях доминирует одна из них, сохраняя связь с другими и не перекрывая их действие.