Проблема научного статуса литературоведения: соотношение филологии, философии и литературы

Разрушение идеологических границ; активное и широкое взаимодействие западной и русской науки. Конфликтность методологического сознания: встреча «исторического» и «дискурсивного» подходов.

Анализ ситуации методологического кризиса исторического метода в гуманитарных науках, прежде всего в истории, в работах Арона Яковлевича Гуревича («Историк конца ХХ века в поисках метода»; «О кризисе современной исторической науки»; «Апории современной исторической науки – мнимые и подлинные» и др.).

Проблема исторического мышления в современной науке рассматривается им в плоскости различия наук о культуре и о природе. Важнейшим отличительным свойством и условием существования наук о культуре он считает «отнесение к ценностям» (Риккерт). Науки о культуре предполагают следующие процедуры: выделение проблемы в исследовании, определение социально-культурного контекста, новое понимание источника и факта, функциональные связи в объяснении, реконструкцию картины мира, установление «диалога» внутри изучаемой эпохи, установление эвристической роли «идеальных типов».

Рассматривая вопросы методологии современного исторического знания, Гуревич отмечает как кризисные явления, так и новые тенденции, — свидетельство того, что этот кризис есть не что иное, как кризис роста. Услышав от своих коллег заявления о кризисе истории, Бродель возразил, что кризис есть нормальное состояние науки: наука, которая не ощущает кризиса, находится в состоянии стагнации³⁴. Кризис роста, наблюдаемый ныне, выражается не в простом количественном накоплении, а в существенной ломке привычных стереотипов и устоявшихся схем, в назревании глубокой трансформации исследовательских методов и научных подходов. В центре кризиса – личность ученого: ему предстоит менять свои методологические и гносеологические принципы и ориентации.

В начале 1990-х годов А.В. Михайловым литературоведение было осмыслено как часть науки об истории культуры. В то время как математическая наука находится в до крайности опосредованном отношении к «жизни» и к историко-культурному со­вершению (именно к тому, с которым она, как можно полагать, об­ретается во внутренней «гармонии» и единстве), всякая наука о куль­туре «напрямую» связана с этим историко-культурным совершением и его основаниями. Наука о культуре поставлена в особые отношения ко времени. Она прямо уставлена в будущее, поскольку именно будущее — ис­точник ее основных и наиболее глубоких предположений, или ак­сиом.

Наука о культуре поставлена в особые отношения к истории.

Настоятельное самоосмысление науки— наук о культуре и науки о литературе, в частности, — и есть ее исторический час сегодня, ее первоочередная и первостепенная задача. Эта задача отсылает нас к утрате само собою разумеющегося и очевидного для этих наук.

Существует то, что можно назвать обоснованием науки о ли­тературе.

Саморефлексия науки: «Литературоведение как проблема» (2001).

В статье Александра Борисовича Галкина, сотрудника ИМЛИ РАН «Литературоведение как миф» сформулирован ряд проблем, требующих раз­решения или хотя бы осознания:

1. Имеет ли смысл литературоведение?

2. Литературоведение — это наука со своим научным терминоло­гическим аппаратом или только способ высказать свое мировоззре­ние, то есть обнародовать некую систему взглядов, для которой ли­тературное произведение играет подсобную роль — роль аккумуля­тора или катализатора собственных мыслей и чувств, другими сло­вами, остается поводом к размышлению и личным суждениям крити­ка о себе, мире, обществе и человеке?

3. Если литературоведение — наука, то имеет ли литературоведе­ние научный метод? (Поскольку существует ходячее мнение, будто литературоведение есть досужая болтовня, более или менее терминологическая.)

Всякая наука, по определению, разумеется, должна иметь свою терминологию. В общем смысле ряд терминов в литературоведении, конечно, имеется, например: композиция, сюжет, фабула, жанр, дра­ма, сонет, версификация и пр. Правда, часто литературоведение чер­пает запас слов и понятий из философии, эстетики, временами в не­которых оценках смыкается с этикой, заимствует термины из психо­логии, лингвистики. Помимо всего прочего, множество исследователей-литературоведов тяготеют к метафорическому языку, а иногда попросту к эссеистике.

Термины, используемые литературоведами, не имеют той точ­ности, которая позволила бы любому читателю или коллеге-литературоведу в полной уверенности заявить, что он ясно понимает, о чем речь, если термин не объясняется дополнительно. Впрочем, эта особенность свойственна всякой гуманитарной науке. Любой тер­мин, в конечном итоге, вызывает бурную полемику, мировоззренческие нарекания. Между собой сталкиваются литературоведческие школы и направления, эстетические вкусы и пристрастия — словом, литературоведение есть подобие живой жизни, а значит, ему присущи все ее проявления.

Следовательно, ни удовлетворяющей всех терминологии, ни об­щего, сколько-нибудь внятного языка у литературоведения нет.

Сразу сделаем несколько оговорок по существу. Литературоведе­ние имеет безусловно практическую ценность, если оно занимается подготовкой художественных или публицистических текстов, дает комментарии и предисловия или послесловия ознакомительного ха­рактера (биографические сведения о писателе, информация о его эс­тетических, этических и др. взглядах, выдержки из писем писателя, отзывы современников и пр.).

Другая область литературоведения, ценность которой не вызывает сомнений, — это архивная работа и вытекающая из нее текстология. Открытия новых материалов: доку­ментов, писем; уточнение хронологии появления текстов и т. д. имеет узко научный, но несомненный интерес для специалистов. К читате­лям как таковым подобные исследования, как правило, не обращены.

Этих сфер литературоведения мы касаться не будем.

Нас, прежде всего, интересует, имеет ли право литературоведение претендовать на всеобщий интерес. Иначе говоря, литературоведение, содержанием которого является анализ литературного произведения и его интерпретация.

Как читатель художественного произведения, так и интерпретатор в равной степени подвержены мифологической деятельности. Они обязательно оказываются в плену той или иной мифической структуры. Условно их можно обозначить как:

1) миф максимально субъективный, где наложение своей личности полностью перекрывает личность писателя (Г.Д. Гачев, Карякин);

2) миф частично субъективный, когда личность читателя (интерпретатора) не поглощает личность автора, а находит с ней общие точки соприкосновения, но при этом авторская личность в сознании воспринимающего предстает в виде иной структуры, нежели собственная личность (С.Соловьев и Ю.Лотман);

3) миф, приближающийся к объективному, когда исследователь (читатель) осознает структуру личности и автора в целом, не навязывая этой личности ни одного не свойственного ей закона, предельно отграничивая свою личность от авторской (Б.М.Эйхенбаума, Ю.М.Лотмана, Ю.Н.Тынянова, Т.Г.Цявловской).

Литературовед в конце концов должен честно признаться себе самому, что он создает новую художественную реальность, что он мифологизирует, выстраивает гипотетически с помощью собственной образной системы художественный мир другого лица: писателя, поэта, драматурга.

  Таким образом, личность - это миф, а метод постижения мира этой личностью - мифологизация. Это утверждение касается в равной мере и писателя, и литературоведа, да и вообще человека.

Литературоведческий метод, благодаря которому можно с некоторой долей адекватности анализировать художественные произведения и творческую личность основывается на развернутой нами выше посылке: личность есть миф. Раз это так, то литературоведение – это искусство, созданное талантом интерпретатора, и одновременно – идеология. Как показал М.М.Бахтин, интерпретация проходит на границе двух сознаний – интерпретатора и интерпретируемого – и образует диалогические отношения. Правда, Бахтин совершенно не учитывает феномена "замкнутости" человеческого сознания, подчас полной его непроницаемости для восприятия неблизких ему идей или образов.

Чтобы был выражен индивидуально-личностный миф художника, нужно, прежде всего, отыскать центральный, доминантный образ в его творчестве. Удобнее всего назвать его идеалом. Если миф, помимо мировоззрения, включает в себя бессознательные психические свойства личности (комплексы, например), то идеал – это воплощенный в образе индивидуальный миф. Миф является многочленной структурой, а идеал – единственный цельный образ, модель мира, по которому строятся другие, менее значимые образы. Идеал стоит на вершине пирамиды, в центре иерархии образов. (Идеал Достоевского – Христос.)

У Пушкина такой идеал – образ Мадонны, "чистейшей прелести чистейший образец". И связанный с ним образ "рыцаря бедного", а также "благородного разбойника" как мужчины с его кодексом чести и благородства, смысл жизни которого – защитить "Прекрасную даму", его возлюбленную. Отсюда, кстати, дуэль Пушкина с Дантесом как продолжение его кодекса. Правда, цель жизни "человека чести" и "благородного рыцаря" сталкивается с роком, фатумом, обстоятельствами, случайностью в ее роковом смысле – и "вихрь судьбы", "буран", стихия захлестывает мужчину и женщину – и финал их любви открытый, как в "Евгении Онегине", либо свой корректив в их судьбу вносит Смерть, часто воплощенная в образах мистических: Пиковой Дамы, Командора, – ужас которых Пушкин часто пытается преодолеть с помощью иронии, что не всегда снимает сам ужас.