Бенедикт спиноза

Спиноза Бенедикт (Барух) (1632 - 1677) – голландский философ. Сторонник своеобразной теории естественного права, отождествляемого с т. н. «мощью». Достижение человеком свободы, по Спинозе, возможно только для общественного человека, аффективная природа которого следует «узде» закона. Сила государства пропорциональна «мощи», перенесённой на него населением при заключении общественного договора. Выступал за веротерпимость.

• «Каждая естественная вещь имеет от природы столько права, сколько имеет мощи для существования и действования…»

Богословско-политический трактат*

… Если бы люди от природы так были созданы, что они ничего не желали бы, кроме того, на что им указывает истинный разум, то общество, конечно, не нуждалось бы ни в каких законах, но, безусловно, довольствовалось бы обучением людей истинным правилам морали, дабы люди совершенно добровольно и от всей души делали то, что истинно полезно. Но человеческая природа устроена совсем иначе. Все, конечно, отыскивают свою пользу, но домогаются вещей и считают их полезными отнюдь не вследствие голоса здравого рассудка, но большей частью по увлечению вслед­ствие только страсти и душевных аффектов (которые нисколько не считаются ни с будущим, ни с другими вещами). Поэтому ни одно общество не может существовать без власти и силы, а следователь­но, и без законов, умеряющих и сдерживающих страсти и необу­зданные порывы людей. Однако человеческая природа не терпит, чтобы ее неограниченно принуждали. …

Законы в каждом государстве должно так устанавливать, чтобы людей сдерживал не столько страх, сколько надежда на какое-нибудь благо, которого больше всего желают; ведь таким об­разом каждый охотно будет исполнять свою обязанность. …

Под правом и установлением природы я разумею не что иное, как правила природы каждого индивидуума, сообразно с которыми мы мыслим каждого человека естественно определенным к суще­ствованию и деятельности определенного рода. Например, рыбы определены природой к плаванию, большие — к пожиранию мень­ших; стало быть, рыбы по высшему, естественному праву владеют водой, и притом большие пожирают меньших. Ибо известно, что природа, рассматриваемая абсолютно, имеет верховное право на все, что в ее власти, т.е. право природы простирается так далеко, как далеко простирается ее мощь. ... Но так как всеобщая мощь всей природы есть не что иное, как мощь всех индивидуумов, вмес­те взятых, то отсюда следует, что каждый индивидуум имеет вер­ховное право на все, что он может, или что право каждого прости­рается так далеко, как далеко простирается определенная ему мощь. …

Люди для того, чтобы жить в безопасности и наилучшим образом, необходимо должны были войти в соглашение и потому сделали так, что они коллективно обладают правом, которое каждый от природы имел на все, и что оно больше не определяется на основании силы и желания каждого, но на основании мощи и воли всех вместе. ...

Итак, этим способом общество может быть создано без всякого противоречия с естественным правом, а всякий договор может быть соблюдаем всегда с величайшей верностью, если, конечно, каждый перенесет на общество всю мощь, какую он имеет; оно, стало быть, одно будет иметь высшее естественное право на все, т.е. высшее господство, которому каждый будет обязан повиноваться или добровольно, или под страхом высшего наказания. Но право такого общества называется демократией, которая поэтому определяется как всеобщее собрание людей, сообща имеющих верховное право на все, что они могут. Из этого следует, что верховная власть не связывается никаким законом, но все должны ей во всем повино­ваться; ведь все должны были молчаливо или открыто согласиться на это, когда переносили на нее всю свою мощь самозащиты, т.е. все свое право. ...

…Очень редко может случиться, чтобы верхов­ная власть приказывала величайшую нелепость; для нее ведь чрез­вычайно важно заботиться об общем благе и все направлять по указанию разума, чтобы обеспечить себя и удержать господство: "Ведь насильственного господства, — как говорит Сенека, — никто долго не выдерживал". К тому же в демократическом государстве … почти невозможно, чтобы большинство собрания, если оно велико, сошлось на одной неле­пости. ...

В той республике и империи, где высший закон есть благо всего народа, а не повелителя, тот, кто во всем повинуется верховной власти, должен быть назван не бесполезным для себя рабом, но подданным, а потому то государство наиболее свободно, законы которого основаны на здравом рассудке; там ведь каждый, когда он захочет, может быть свободным, т.е., не кривя душой, жить то указанию разума. …

Я довольно ясно показал основания демократического го­сударства. Я предпочел говорить о нем более, чем о всех других, потому что, казалось, оно наиболее естественно и наиболее при­ближается к свободе, которую природа представляет каждому, ибо в нем каждый переносит свое естественное право не на другого, лишив себя на будущее право голоса, но на большую часть всего общества, единицу которого он составляет. И на этом основании все пребывают равными, как прежде — в естественном состоянии. Потом, решив говорить о пользе свободы в государстве, я захотел говорить специально только об этой форме правления, потому что она больше всего содействует моему намерению. …

Если бы повелевать умами было так же легко, как и языками, то каждый царствовал бы спокойно и не было бы никакого насиль­ственного правления… Но ... это, т.е. чтобы ум неограниченно находился во власти другого не может статься, так как никто не может перенести на другого … свою способность свобод­но рассуждать и судить о каких бы то ни было вещах, и никто не может быть принужден к этому. Из этого, следовательно, выходит, что то правление считается насильственным, которое посягает на умы, и что верховное величество, видимо, делает несправедливость подданным и узурпирует их право, когда хочет предписать, что каждый должен принимать как истину и отвергать как ложь и ка­кими мнениями, далее, ум каждого должен побуждаться к благоговению перед богом: это ведь есть право каждого, которым никто, хотя бы он и желал этого, не может поступиться. ...

Итак, если никто не может поступиться своей свободой судить и мыслить о том, о чем он хочет, но каждый по величайшему праву природы есть господин своих мыслей, то отсюда следует, что в государстве никогда нельзя, не опасаясь очень несчастных последствий, домогаться того, чтобы люди, хотя бы у них были различные и противоположные мысли, ничего, однако, не говорили иначе, как по предписанию верховных властей, ибо и самые опытные, не говоря уже о толпе, не умеют молчать. Это общий недостаток людей — доверять другим свои планы, хотя и нужно молчать, следовательно, то правительство самое насильническое, при котором отрицается свобода за каждым говорить и учить тому, что он дума­ет, и, наоборот, то правительство умеренное, при котором эта самая свобода дается каждому. …

Так как свободное суждение людей весьма разнообразно и каждый в отдельности думает, что он все знает, и так как невоз­можно, чтобы все думали одинаково и говорили едиными устами, то они не могли бы жить мирно, если бы каждый не поступился правом действовать сообразно с решением только своей души. Таким образом, каждый поступился только правом действовать по собственному решению, а не правом рассуждать и судить о чем-либо; стало быть, и никто без нарушения права верховных властей не может действовать против их решения, но вполне может думать и судить, а следовательно, и говорить, лишь бы просто только го­ворил или учил и защищал свою мысль только разумом, а не хит­ростью, гневом, ненавистью и без намерения ввести что-нибудь в государстве благодаря авторитету своего решения. Например, если кто показывает, что какой-нибудь закон противоречит здравому рассудку, и поэтому думает, что он должен быть отменен, если в то же время он свою мысль повергает на обсуждение верховной власти (которой только и подобает постановлять и отменять законы) и ничего между тем не делает вопреки предписанию того закона, то он, конечно, оказывает услугу государству, как каждый доблестный гражданин, но если, напротив, он делает это с целью обвинить в неправосудии начальство и сделать его ненавистным для толпы или мятежно старается вопреки воле начальства отменить тот закон, то он всецело возмутитель и бунтовщик. Итак, мы видим, каким об­разом каждый, не нарушая права и авторитета верховных властей, т.е. не нарушая мира в государстве, может говорить и учить тому, что он думает…

Кто хочет все регулировать законами, тот скорее возбудит по­роки, нежели исправит их: что не может быть запрещено, то необ­ходимо должно быть допущено, хотя бы от того часто и происходил вред. Ведь сколько происходит зол от роскоши, зависти, скупости, пьянства и т.д.! Однако их терпят, потому что властью законов они не могут быть запрещены, хотя на самом деле они суть пороки. Поэтому свобода суждения тем более должна быть допущена, что она, безусловно, есть добродетель и не может быть подавлена. ... Не говорю уже о том, что эта свобода в высшей степени необходи­ма для прогресса наук и искусств, ибо последние разрабатываются с успехом только теми людьми, которые имеют свободное и ничуть не предвзятое суждение. …

Мы показали, что в демократическом государстве (которое больше всего подходит к естественному состоянию) все договари­ваются действовать по общему решению, а не судить и размыш­лять, т.е. так как все люди не могут мыслить совершенно одинако­во, то они договорились, чтобы силу решения имело то, что полу­чило большее число голосов, сохраняя, между прочим, право отме­нить это решение, когда увидят лучшее. Итак, чем менее дают людям свободы суждения, тем более уклоняются от состояния наи­более естественного и, следовательно, тем насильственнее господ­ствуют. …