"Запомнил синее-синее небо... И наши самолеты в этом небе..."

Петр Калиновский -- 12 лет.

Сейчас -- инженер-строитель.

До войны...

Я помню, что мы учились войне. Готовились. Учились стрелять, метать

гранаты. Даже девочки. Все хотели сдать на значок ворошиловского стрелка,

горели желанием. Пели песню "Гренада". Там были прекрасные слова о том, что

герой уходит воевать, "чтоб землю в Гренаде крестьянам отдать". Продолжить

дело революции. Мировой революции! Да, это были мы. Это были наши мечты.

В детстве я сам сочинял сказки. Научился рано читать и писать. Был

одаренный мальчик. Мама хотела сделать из меня, по-моему, артиста, а моя

мечта была научиться летать, надеть форму летчика. И в этом ведь тоже наше

время. Я, например, не встречал до войны мальчишку, который бы не мечтал

стать летчиком или моряком. Нам надо было или небо, или море. Весь земной

шар!

Теперь представьте, что творилось со мной... С нашими людьми... Что

творилось с нами, когда мы увидели немцев в родном городе. На родных улицах.

Я плакал... Когда наступала ночь, люди закрывали ставни, и они плакали за

закрытыми окнами...

Папа ушел в партизаны... Через улицу соседская семья надела белые

вышитые сорочки, они встречали немцев с хлебом и солью. Их снимали на

кинопленку...

Когда я увидел первых повешенных наших людей, я прибежал домой: "Мама,

наши люди висят в небе". Впервые я испугался неба, у меня после этого случая

изменилось отношение к небу, я стал настороженно к нему относиться. Мне

запомнилось, что люди висели очень высоко, а может, мне так показалось из-за

страха. Видел же я убитых людей на земле? Но так не пугался.

Скоро папа вернулся за нами... Теперь мы уходили вместе...

Один партизанский пост, второй... И вдруг слышим: на весь лес русские

песни поют. Узнаю голос Руслановой. В отряде был патефон и три или четыре

пластиночки, заигранные до основания. Стоял ошеломленный и не верил, что я в

партизанах, и здесь поют песни. Два года я жил в городе, в который пришли

немцы, я забыл, как люди поют. Я видел, как они умирают... Как они боятся...

В сорок четвертом году участвовал в минском параде партизан. Шел

крайним в правой шеренге, меня поставили так, чтобы я увидел трибуну. "Ты

еще не вырос, -- говорили партизаны, -- среди нас затеряешься и ничего не

увидишь, а тебе надо этот день запомнить". Среди нас не было фотографа. А

жаль. Я не могу представить, каким я был тогда. А я хотел бы знать...

Увидеть свое лицо...

Трибуну не запомнил. Запомнил синее-синее небо. И наши самолеты в этом

небе. Мы их так ждали, всю войну ждали...

"Как спелые тыквы..."

Яков Колодинский -- 7 лет.

Сейчас -- учитель.

Первые бомбежки...

Начнут бомбить... Мы таскали в сад под вишни подушки, одежду, подушки

большие, нас за ними не видно, одни ноги торчат. Самолеты улетали, таскали

все назад в хату. И так несколько раз на день. А потом уже не жалко было

ничего, мать только нас, детей, соберет, остальное бросали.

Тот день... Мне кажется, я что-то добавил из рассказов отца, но многое

сам помню.

Утро... Туман на огороде. Уже коров выгнали. Мать будит меня, дает

кружку теплого молока. Нам скоро идти в поле. Отец клепает косу.

-- Володя, -- стучит в окно сосед и зовет отца.

Тот выходит на улицу.

-- Бежим... Немцы ходят со списком по деревне. Кто-то переписал всех

коммунистов. Учительницу забрали...

Вдвоем они поползли огородами к лесу. Через какое-то время заходят к

нам два немца и полицай.

-- Где батька?

-- Уехал на сенокос, -- ответила мать.

Походили по хате, посмотрели, нас трогать не стали и вышли.

Утренняя синева еще дымкой стелется. Зябко. Смотрим с мамой из-за

калитки: одного соседа на улицу вытолкали, вяжут ему руки, учительницу

ведут... Связывают всем руки сзади и ставят по два человека. Я никогда не

видел связанного человека. По мне мелкая дрожь пошла. Мать гонит: "Иди в

хату. Надень пиджачок". Я в маечке стою, меня дрожь бьет, но я в хату не

иду.

Наша хата стояла как раз посредине деревни. К ней всех сгоняли. Все

быстро делалось. Связанные люди стояли, опустив головы. По списку

пересчитали их и погнали за деревню. Было много деревенских мужчин и

учительница.

Женщины и дети за ними побежали. Гнали их быстро... Мы отстали...

Добежали до последнего сарая, слышны выстрелы. Люди начинают падать, то

упадет, то поднимется. Быстро их постреляли и садятся уезжать. Один немец с

мотоциклом разворачивается и объезжает этих убитых людей. У него в руках

что-то тяжелое... Или дубинка, или заводная ручка от мотоцикла... Не

запомнил... Он, не слезая с мотоцикла, на тихом ходу раскалывает всем

головы... Другой немец хотел из пистолета достреливать, этот махнул головой,

что не надо. Все поехали, а он не уехал, пока всем головы не расколол. Я

никогда раньше не слышал, как трещат человеческие кости... Мне запомнилось,

что они трещали, как спелые тыквы, когда отец их рубил топором, а я выбирал

семечки.

Мне так стало страшно, что я бросил маму, бросил всех и куда-то

побежал. Один. Спрятался не в хате, а почему-то в сарае, меня мать долго

искала. Я два дня не мог слово выговорить. Ни одного звука.

На улицу боялся выйти. Через окно видел: один несет доску, второй

топор, третья с ведром бежит. Тесали доски, запах свежевыструганных досок

стоял в каждом дворе, потому что почти в каждом дворе был гроб. У меня от

этого запаха до сих пор ком к горлу поднимается. До сего дня...

В гробу лежали знакомые мне люди... Ни у кого не было головы... Вместо

головы что-то в белом платочке... То, что собрали...

...Отец вернулся с двумя партизанами. Тихий вечер, коров пригнали. Надо

ложиться спать, а мать нас собирает в дорогу. Надели костюмчики. У меня еще

два брата было -- одному четыре года, другому девять месяцев. Самый большой

я. Дошли до кузницы, там остановились, и отец оглянулся. Я тоже оглянулся.

Деревня уже была похожа не на деревню, а на черный незнакомый лес.

У мамы на руках маленький, отец несет узлы и среднего брата. А я за

ними не поспеваю. Молодой партизан говорит: "Дайте-ка его мне на горб".

В одной руке он нес пулемет, в другой -- меня...