"Не могла привыкнуть к своему имени..."

Лена Кравченко -- 7 лет.

Сейчас -- бухгалтер.

Я, конечно, ничего не знала о смерти... Никто не успел объяснить, я ее

сразу увидела...

Когда пулеметы строчат из самолета, то кажется, что все пули летят в

тебя. В твою сторону. Я просила: "Мамочка, ложись на меня..." Она ляжет,

тогда я ничего не вижу и не слышу.

Страшнее всего было потерять маму... Я видела убитую молодую женщину, а

ребенок сосал у нее грудь. Видно, ее минуту назад убило. Ребенок даже не

плакал. А я сидела рядом...

Не потерять только мне маму... Мама все время держит меня за руку и

гладит по голове: "Все будет хорошо. Все будет хорошо".

Ехали мы на какой-то машине, и всем детям надевали на головки ведра. Я

не слушала маму...

Потом помню - гонят нас в колонне... И там у меня маму забирают... Я

хватаю ее за руки, цепляюсь за ее маркизетовое платье, она оделась не для

войны. Ее нарядное платье. Самое нарядное. Не отпускаю... Плачу... А фашист

меня отшвыривает сначала автоматом, а с земли, когда я упала, -- сапогом.

Подбирает меня какая-то женщина. И вот мы с ней уже почему-то в вагоне,

едем. Куда? Она зовет меня "Анечка"... Но я думаю, что у меня другое имя...

Как будто помню, что оно у меня другое, но какое - забыла. От страха... От

страха, что у меня забрали маму... Куда мы едем? Мне так кажется, из

разговоров взрослых я поняла, везут нас в Германию. Помню свои мысли: зачем

я немцам такая маленькая? Что я буду у них там делать? Когда стало темнеть,

женщины позвали меня к двери и прямо вытолкнули из вагона: "Беги! Может,

спасешься".

Свалилась в какую-то канаву, там и уснула. Было холодно, и снился мне

сон, что мама укутывает меня во что-то теплое и говорит ласковые слова. Этот

сон мне снится всю жизнь...

Через двадцать пять лет после войны я нашла одну только нашу тетю. Она

мне назвала мое настоящее имя, и я долго не могла к нему привыкнуть...

Не откликалась...

"Гимнастерка у него была мокрая..."

Валя Матюшкова -- 5 лет.

Сейчас -- инженер.

Вы удивитесь! А я хотела бы вспомнить что-нибудь смешное. Веселое. Я

люблю смеяться, я не хочу плакать. О-о-о... Уже плачу...

Папа ведет меня в роддом к маме и говорит, что мы скоро купим мальчика.

Я хочу представить, какой у меня будет братик. Спрашиваю у папы: "Какой?" Он

отвечает: "Маленький".

Вдруг мы с папой где-то высоко, и в окно ползет дым. Папа несет меня на

руках, а я прошу, чтобы мы вернулись за моей детской сумочкой. Капризничаю.

Папа молчит и крепко прижимает меня к себе, прижимает так крепко, что мне

трудно дышать. Скоро папы не стало, я иду по улице с какой-то женщиной. Мы

идем вдоль проволоки, за которой военнопленные. Жарко, они просят пить. У

меня только две конфеты в кармане. Я бросаю за проволоку эти конфеты. Но

откуда они у меня, эти конфеты? Я уже не помню. Кто-то бросает хлеб...

Огурцы... Охранник стреляет, мы бежим...

Удивительно, но я все это помню... В подробностях...

Потом помню себя в детприемнике, он был окружен проволокой. Охраняли

нас немецкие солдаты и немецкие овчарки. Там были и такие дети, что не умели

еще ходить, а ползали. Когда они хотели есть, они лизали пол... Ели грязь...

Они быстро умирали. Кормили плохо, давали какой-то хлеб, от него так

распухал язык, что мы не могли даже говорить. Думали только о еде.

Позавтракаешь и думаешь - а что будет на обед? Пообедаешь - а что будет на

ужин? Пролезали под проволокой и удирали в город. Цель одна -- помойки.

Немыслимая радость, если найдешь шкурку от селедки или картофельные очистки.

Очистки ели сырыми.

Помню, как меня словил на помойке какой-то дяденька. Я испугалась:

-- Дяденька, я больше не буду.

Он спросил:

-- Ты чья?

-- Я -- ничья. Я -- из детприемника.

Он повел меня домой и накормил. В доме у них была только картошка.

Сварили, и я съела целую кастрюлю картошки.

Из детприемника перевезли в детдом, детдом находился напротив

мединститута, а там был немецкий госпиталь. Помню низкие окна, тяжелые

ставни, которые закрывали на ночь.

Тут кормили хорошо, я поправилась. Меня очень любила женщина, которая

там убирала. Она жалела всех, а меня особенно. Когда приходили к нам брать

кровь, все прятались: "Врачи идут...", -- она засовывала меня в какой-нибудь

угол. И все время повторяла, что я похожа на ее дочь. Другие лезли под

кровати, их оттуда вытаскивали. Выманивали. То кусочек хлеба дадут, то

покажут детскую игрушку. Я запомнила красный мячик...

"Врачи" уходили, я возвращалась в комнату... Помню: лежит маленький

мальчик, у него ручка с кровати свисает, а по ней кровь течет. А другие дети

плачут... Через две-три недели дети менялись. Одних куда-то увозили, они уже

все были бледные, слабые, а других привозили. Откармливали.

Немецкие врачи считали, что кровь детей до пяти лет помогает скорейшему

выздоровлению раненых. Обладает омолаживающим эффектом. Я теперь это знаю...

А тогда... Мне хотелось получить красивую игрушку. Красный мячик...

Когда немцы стали удирать из Минска... Отступали... Женщина эта, что

меня спасала, вывела нас за ворота: "У кого есть кто-нибудь, ищите. У кого

нет, идите в любую деревню, там вас люди спасут".

И я пошла. Жила у одной бабушки... Ни фамилии ее, ни деревни не помню.

Помню, что у нее дочку арестовали, и мы остались вдвоем -- старенькая и

маленькая. На неделю у нас был кусочек хлеба.

О том, что в деревне наши, я узнала последняя. Я болела. Как услышала,

поднялась и прибежала к школе. Увидела первого солдата, как прилипла к нему.

И помню, что гимнастерка у него была мокрая.

Так его обнимали, целовали и плакали...