"А они не тонули, как мячики..."

Валя Юркевич -- 7 лет.

Сейчас -- на пенсии.

Мама ждала мальчика... И папа хотел мальчика. А родилась девочка...

Но все так хотели мальчика... И я росла больше мальчиком, чем девочкой.

Родители одевали меня в мальчиковую одежду и подстригали, как мальчика. Игры

мне нравились мальчишеские: "казаки-разбойники", "в войну", "в ножички". "В

войну" особенно нравилось мне играть. Я считала, что я смелая.

...Под Смоленском наш вагон с эвакуированными разбомбили полностью. Мы

как-то уцелели, нас вытащили из-под обломков. Добрались до деревни, а там

начался бой. Сидели у кого-то в подвале, обвалился дом, нас засыпало. Когда

бой утих, кое-как выползли из подвала, и первое, что я помню, -- это машины.

Шли легковые машины, а в них сидели улыбающиеся, в черных блестящих плащах

люди. Я не могу передать этого чувства, был страх, и был какой-то

болезненный интерес. Они проехали по деревне и скрылись. Мы, дети, пошли

смотреть, что происходит за деревней. Когда мы вышли в поле, это было что-то

страшное. Все ржаное поле было усеяно убитыми. Наверное, я имела не

девчоночий характер, потому что не боялась смотреть на все это, хотя видела

впервые. Они лежали в черной копоти, было их так как много, что не верилось,

что это люди лежат. Это было мое первое впечатление от войны... Наши черные

солдаты...

Вернулись с мамой к себе в Витебск. Дом наш был разбит, но бабушка нас

ждала... Приютила нас всех еврейская семья, двое очень больных и очень

добрых стариков. Мы все время боялись за них, потому что в городе везде

развешивали объявления о том, что евреи должны явиться в гетто, мы просили,

чтобы они никуда не выходили из дома. Однажды нас не было... Я с сестрой

где-то играла, а мама тоже куда-то ушла... И бабушка... Когда вернулись,

обнаружили записочку, что хозяева ушли в гетто, потому что боятся за нас,

нам надо жить, а они - старые. По городу развесили приказы: русские должны

сдавать евреев в гетто, если знают, где они скрываются. Иначе тоже-

расстрел.

Прочитали эту записочку и побежали с сестрой к Двине, моста в том месте

не было, в гетто людей перевозили на лодках. Берег оцепили немцы. На наших

глазах загружали лодки стариками, детьми, на катере дотаскивали до середины

реки и лодку опрокидывали. Мы искали, наших стариков не было. Видели, как

села в лодку семья -- муж, жена и двое детей, когда лодку перевернули,

взрослые сразу пошли ко дну, а дети все время всплывали. Фашисты, смеясь,

били их веслами. Они ударят их в одном месте, те всплывают в другом,

догоняют и снова бьют. А они не тонули, как мячики...

Стояла такая тишина, а может, у меня заложило уши, и мне казалось, что

было тихо, все замерло. Вдруг среди этой тишины раздался смех... Какой-то

молодой, утробный смех... Рядом стояли молодые немцы, наблюдая все это, они

смеялись. Я не помню, как пришли мы с сестрой домой, как я ее дотащила.

Тогда, видно, очень быстро взрослели дети, ей было три года, она все

понимала, она молчала и не плакала.

Я боялась ходить по улицам, и как-то спокойнее себя чувствовала, когда

ходила по развалинам. Одной ночью в дом ворвались немцы и начали нас

расталкивать. Поднимать. Я спала с сестрой, мама с бабушкой. Выгнали всех на

улицу, не дали ничего с собой взять, а это было начало зимы, погрузили на

машины и повезли к поезду.

Алитус -- так назывался литовский город, в котором мы оказались через

несколько недель. На станции построили в шеренги и повели, по дороге мы

встретили литовцев. Они, вероятно, знали, куда нас ведут, одна женщина

подошла к маме и говорит: "Вас ведут в лагерь смерти, дайте мне свою

девочку, я ее спасу. Если останетесь живы, найдете". Сестра была

красивенькая, все ее жалели. Но какая мать отдаст своего ребенка?

В лагере у нас сразу забрали бабушку. Сказали, что стариков переводят в

другой барак. Мы ждали, что бабушка даст о себе знать, но она исчезла. Потом

откуда-то стало известно, что всех стариков в первые же дни отправили в

газовую камеру. Следом за бабушкой однажды утром увели сестру. Перед этим

несколько немцев ходили по бараку и переписывали детей, выбирали красивых,

обязательно беленьких. У сестры были белые кудри и голубые глаза. Записывали

не всех, именно таких. Меня не взяли, я была черненькая. Немцы гладили

сестру по головке, она им очень нравилась.

Сестру уводили с утра, а возвращали вечером. С каждым днем она таяла.

Мама ее расспрашивала, но она ничего не рассказывала. Или их напугали, или

им что-то там давали, какие-нибудь таблетки, но она ничего не помнила. Потом

мы узнали, что у них брали кровь. Крови, видно, брали много, через несколько

месяцев сестра умерла. Она умерла утром, когда пришли снова за детьми, она

уже была мертвая.

Бабушку я очень любила, потому что всегда оставалась с ней, когда папа

с мамой уходили на работу. Но мы не видели ее смерти и все надеялись, что

она жива. А смерть сестры была рядом... Она лежала, как живая... Лежала

красивая...

В соседнем бараке жили орловские женщины, они ходили в шубах, шубы у

них расклешенные, у каждой много детей. Их выгоняли из барака, строили по

шесть человек и заставляли маршировать вместе с детьми, дети цеплялись за

них. Даже ставили какую-то музыку... Если женщина шла не в ногу с

остальными, били плеткой. Ее бьют, а она все-таки идет, потому что знает:

если упадет, то ее расстреляют и ее детей расстреляют. У меня поднималось

что-то в груди, когда я видела, как они вставали и шли. В своих тяжелых

шубах...

Взрослых гоняли на работу, они доставали из Немана бревна и таскали их

на берег. Там же, в воде, многие умирали. Один раз комендант схватил меня и

поставил в группу, которая должна была идти на работу. Тогда из толпы

выбежал старик, оттолкнул меня и стал на мое место. Когда вечером мы с мамой

хотели отблагодарить его, мы его не нашли. Нам сказали, что он умер в реке.

Моя мама была учительницей. Она твердила: "Надо остаться человеком".

Даже в аду она старалась сохранить какие-то привычки нашего дома. Не знаю,

где она стирала и когда, но на мне всегда все было чистое, стираное. Зимой

она стирала снегом. Снимет с меня все, я сижу на нарах под одеялом, а она

стирает. У нас было только то, что было на нас.

Но все-таки мы отмечали наши праздники... Приберегали на этот день

чего-нибудь съестного. Кусочек вареной свеклы. Или морковку. Мама пыталась

улыбаться в этот день. Она верила, что придут наши. Благодаря этой вере мы и

выжили.

После войны я пошла не в первый, а сразу в пятый класс. Я была

взрослая. Но очень замкнутая, долго сторонилась людей. На всю жизнь полюбила

одиночество. Меня тяготили люди, мне трудно было с ними. Что-то хранила в

себе свое, чем не могла ни с кем поделиться.

Мама, конечно, замечала, как я изменилась. Она старалась отвлечь меня.

придумывала праздники, не забывала мои именины. У нас постоянно были гости,

ее друзья. Она сама звала моих знакомых девочек. Мне это трудно было понять.

А ее тянуло к людям. И я не догадывалась, как мама меня любит.

Опять меня спасает своей любовью...