"В последние минуты они выкрикивали свои имена..."

Артур Кузеев - 10 лет

Сейчас - администратор гостиницы.

Кто-то бил в колокол... Раскачивал и раскачивал...

Церковь давно у нас закрыли, я даже не помню когда ее закрыли, там

всегда был колхозный склад. Хранили зерно. Услышав давно мертвый колокол,

деревня онемела: "Беда!" Мама... Все выбежали на улицу...

Так началась война...

Вот закрою глаза... Вижу...

По улице ведут трех красноармейцев, руки у них сзади закручены колючей

проволокой. Они в нижнем белье. Двое молодых, один старше. Идут они, опустив

головы.

Расстреливают их возле школы. На дороге. Последние минуты...

В последние минуты они стали громко выкрикивать свои имена и фамилии в

надежде, что кто-то услышит и запомнит. Передаст родным.

Я смотрел через дырку в заборе... Я запомнил...

Один - Ванечка Баллай, второй - Роман Никонов. А тот, кто был старше,

крикнул: "Да здравствует - товарищ Сталин!"

И тут же, по этой дороге двинулись грузовики. А они лежат... По ним

пошли грузовики с солдатами и дымящейся полевой кухней. Следом

велосипедисты. Кавалерия. Немцы катили и катили. Днем и ночью. Много дней.

А я повторял... Я повторял, чтобы не забыть: Ванечка Баллай, Роман

Никонов... Третью фамилию не помню...

Ночью, бывает, проснусь... Хочу вспомнить...

"Все вчетвером впряглись мы в эти саночки..."

Зина Приходько -- 4 года.

Сейчас -- рабочая.

Бомбят... Дрожит земля, дрожит наш дом...

А дом наш был небольшой, с садом. Мы спрятались в доме, закрыли ставни.

Сидим вчетвером: мои две сестрички, я и наша мама. Мама говорит, что, мол,

закрыли ставни и теперь не страшно. И мы соглашаемся, что не страшно, а сами

боимся, но не хотим расстраивать маму.

...Идем за подводой, потом нас, маленьких, кто-то посадил на узлы.

Почему-то мне казалось, что если я засну, то меня убьют, изо всех сил

старалась не закрывать глаза, а они сами закрывались. Тогда мы договорились

со старшей сестричкой, что сначала я закрою глаза, посплю, а она будет

сторожить, чтобы нас не убили, потом она заснет, и я буду сторожить. Но

заснули обе и проснулись от крика мамы: "Не пугайтесь! Не пугайтесь!"

Впереди стреляли... Кричали люди... Мама пригибала нам головы... А мы хотели

посмотреть...

Стрельба кончилась, поехали дальше. Я увидела, что в канаве возле

дороги лежат люди, и спросила у мамы:

-- Что эти люди делают?

-- Они спят, -- ответила мама.

-- А почему они спят в канаве?

-- Потому что война.

-- Значит, и мы будем спать в канаве? А я не хочу спать в канаве, --

закапризничала я.

Перестала капризничать, когда увидела, что у мамы слезы появились.

Куда мы шли, куда мы ехали, конечно, я не знала. Не понимала. Помню

только слово -- Азаричи и проволоку, к которой мама не разрешала подходить.

После войны я узнала, что мы попали в Азаричский концлагерь. Я даже ездила

потом туда, на то место. Но что там теперь увидишь? Трава, земля... Все

обыкновенное. Если что-то осталось, то только в нашей памяти...

Я, когда рассказываю, руки до крови кусаю, чтобы не плакать...

Маму откуда-то приносят и кладут на землю. Подползаем к ней, помню, что

подползаем, а не подходим. Зовем: "Мама! Мама!" Я прошу: "Мама, не спи!" А

мы уже все в крови, потому что мама в крови. Думаю: мы не понимали, что это

кровь и что такое кровь, но до нас дошло, что это что-то страшное.

Каждый день приходили машины, на них садились люди и уезжали. Мы

просили маму: "Мамочка, давай поедем на машине. Может, она едет в ту

сторону, где живет бабушка?" Почему мы вспоминали бабушку? Потому что мама

всегда говорила, что тут рядом живет наша бабушка и не знает, где мы. Она

думает, что мы в Гомеле. Мама не хотела ехать на этой машине, она

оттаскивала нас каждый раз от машины. А мы плакали, просили, уговаривали. В

одно утро она согласилась... Началась зима, мы стали замерзать...

Кусаю себе руки, чтобы не плакать. Не могу без слез...

Ехали мы долго, и кто-то маме сказал или она сама догадалась, что нас

везут на расстрел. Когда машина остановилась, всем приказали выходить. Там

был хутор, и мама спрашивает у конвоира: "Можно ли попить водички? Дети

просят пить". Он разрешил нам зайти в хату. Мы зашли в хату, хозяйка дала

большую кружку воды. Мама пьет маленькими глотками, медленно, а я думаю:

"Мне так хочется есть, отчего это маме захотелось пить?"

Выпила мама одну кружку, попросила вторую. Хозяйка зачерпнула, подала

ей и говорит, что каждое утро в лес ведут много людей, а назад никто не

возвращается.

-- А есть у вас второй выход, чтобы нам уйти отсюда? -- спрашивает

мама.

Хозяйка показала рукой -- есть. Одна дверь у нее вела на улицу, а

вторая -- во двор. Мы выскочили из этой хаты и поползли. Мне кажется, что мы

не дошли, а доползли до дома нашей бабушки. Как и сколько ползли, не помню.

Нас бабушка положила на печку, а маму на кровать. Утром мама начала

умирать. Мы сидели испуганные и не могли понять: как это мама может умереть,

оставить нас, когда нет папы? Помню, что мама подозвала нас, улыбнулась:

-- Никогда не ссорьтесь, дети.

А зачем нам ссориться? Из-за чего? Игрушек никаких. Большой камешек был

у нас куклой. Не было конфет. Не было мамы, чтобы пожаловаться.

Утром бабушка завернула маму в большую белую простыню и положила на

саночки. Все вчетвером впряглись мы в эти саночки...

Простите... Не могу больше... Плачу...