"Мы даже забыли это слово..."

Аня Гуревич -- 2 года.

Сейчас -- радиоконструктор.

То ли сама помню, то ли мама потом рассказывала...

Мы идем по дороге. Идти нам тяжело: мама больная, мы с сестрой

маленькие: сестре -- три годика, мне -- два. Как нас спасти?

Мама написала записочку: фамилию, имя, год рождения, положила мне в

карманчик и сказала: "Иди". Показала этот дом... Там дети бегали... Она

хотела, чтобы я эвакуировалась, уехала с детдомом, она боялась, что мы все

погибнем. Хотела кого-нибудь спасти. Я должна была пойти одна: если бы мама

меня привела в детдом, то нас бы отправили вдвоем обратно. Брали только тех

детей, кто без родителей остался, а у меня мама есть. Вся судьба моя в том,

что я не оглянулась, иначе бы никуда от мамы не отошла, как все дети,

бросилась бы ей на шею в слезах, и меня никто не заставил бы остаться в

чужом доме. Моя судьба...

Мама сказала: "Пойдешь и откроешь вон ту дверь..." Я так и сделала. Но

эвакуироваться этот детдом не успел...

Помню большой зал... И свою кроватку возле стенки... И много-много

таких кроваток. Мы сами их аккуратно убирали, очень тщательно. Подушка

должна была лежать всегда на одном месте. Положишь не так, воспитательницы

ругали, особенно когда приходили какие-то дяди в черных костюмах.

Полицейские или немцы, не знаю, в памяти - черные костюмы. Чтобы нас били,

не помню, а вот страх, что меня за что-то могут побить, был. И не могу

вспомнить наших игр... Баловства... Мы много двигались -- убирали, мыли, но

это была работа. А детского в памяти нет. Смеха... Капризов...

Нас никто никогда не ласкал, но о маме я не плакала. Рядом со мной ни у

кого не было мамы. Мы даже не вспоминали это слово. Забыли.

Кормили нас так: за весь день дадут миску затирки и кусочек хлеба. А я

не любила затирку и отдавала свою порцию девочке, а она давала мне свой

кусочек хлеба. У нас была такая дружба. Никто на это не обращал внимания,

все было хорошо, пока не заметила наш обмен одна воспитательница. Меня

поставили в угол на колени... И я долго стояла на коленях одна... В пустом

большом зале... До сего времени, когда слышу слово "затирка", мне сразу

хочется плакать. Появляется рвота. Когда стала взрослой, не могла понять:

откуда, почему это слово вызывает такое отвращение? Я забыла о детдоме...

Мне было уже шестнадцать лет, нет, наверное, семнадцать... Я встретила

свою воспитательницу из детдома. Сидит в автобусе женщина... Смотрю на нее,

и меня тянет к ней магнитом, так тянет, что проехала свою остановку. Не знаю

я этой женщины, не помню, а меня к ней тянет. Наконец не выдержала,

расплакалась и злюсь на себя: ну, чего я так? Смотрела на нее, как на

картину, которую я когда-то видела, но забыла, и хочется мне еще раз на нее

посмотреть. И что-то такое родное, может, похожее даже на маму... ближе

мамы, а кто -- не знаю. И вот эта злость и слезы как хлынули из меня. Я

отвернулась, пошла вперед к выходу, стою и плачу.

Женщина все видела, подошла ко мне и говорит:

-- Анечка, не плачь.

А у меня еще больше слез от этих ее слов.

-- Да я вас не знаю.

-- Ты посмотри на меня лучше!

-- Честное слово, я вас не знаю, -- и реву.

Вывела она меня из автобуса:

--Посмотри на меня хорошенько, ты все вспомнишь. Я же Степанида

Ивановна...

А я на своем стою:

-- Я вас не знаю. Я вас никогда не встречала.

-- Ты помнишь детский дом?

-- Какой детский дом? Вы, наверное, меня с кем-то путаете.

-- Нет, ты вспомни детский дом... Я твоя воспитательница.

- У меня папа погиб, а мама у меня есть. Какой детский дом?

Я даже забыла детский дом, потому что жила уже с мамой. Дома. Эта

женщина меня тихонько погладила по голове, а все равно ручьем слезы текут. И

тогда она говорит:

-- Вот тебе мой телефон... Позвонишь, если захочешь узнать про себя. Я

тебя хорошо помню... Ты была у нас самая маленькая...

Она пошла, а я с места сдвинуться не могу. Мне, конечно, надо было

побежать за ней, порасспросить. Я не побежала и не догнала.

Почему я этого не сделала? Я была дикарка, просто дикарка, для меня

люди -- это что-то чужое, опасное, разговаривать ни с кем я не умела. Одна

сидела часами, сама с собой разговаривала. Всего боялась.

Мама меня нашла только в сорок шестом году... Мне было восемь лет.

Вместе с сестрой их угнали в Германию, там они как-то выжили, когда

вернулись, мама обыскала все детские дома в Беларуси, уже не надеялась меня

найти. А я была рядом... В Минске... Но, видно, потерялась записочка,

которую мама мне дала, и меня записали на другую фамилию. Мама пересмотрела

всех девочек с именем Аня в минских детдомах. Она определила, что я ее дочь,

по глазам, по высокому росту. Неделю она приходила и смотрела на меня: ее

Анечка или не ее? Имя у меня осталось настоящее. Когда я видела маму, мной

овладевали непонятные чувства, я без причины начинала плакать. Нет, это не

были воспоминания о чем-то знакомом, что-то другое... Вокруг говорили:

"Мама. Твоя мама". И открывался какой-то новый мир -- мама! Распахивалась

таинственная дверь... Я ничего не знала о тех людях, которых зовут "мама" и

"папа". Мне было страшно, а другие радовались. Все мне улыбались...

Мама позвала с собой нашу довоенную соседку:

- Найди тут мою Анечку.

Соседка сразу показала на меня:

-- Вот твоя Анька! Не сомневайся, бери. Твои глаза, твое лицо...

Вечером ко мне подошла воспитательница:

- Тебя завтра заберут, ты уедешь.

Мне было страшно...

Утром меня мыли, одевали, от всех я видела ласку. Наша ворчливая старая

нянечка улыбалась мне. Я поняла, что я с ними последний день, они со мной

прощаются. Мне даже вдруг не захотелось куда-нибудь уходить. Переодели меня

во все то, что мама принесла: в мамины ботиночки, в мамино платье, и этим я

уже отделилась от своих детдомовских подружек... Стояла среди них, как

чужая... И они рассматривали меня, будто первый раз видели.

Самым большим впечатлением дома стало радио. Приемников еще не было, а

в углу висела черная тарелка, и оттуда доносился звук. Каждую минуту я

смотрела туда, ем -- туда смотрю, спать ложусь -- туда смотрю. Меня ничего

больше не волновало: откуда там люди, как они там вместились? И никто мне не

смог объяснить, я ведь была необщительная. В детдоме я дружила с Томочкой,

мне она нравилась, она была веселая, часто улыбалась, а я никому не

нравилась, потому что я никогда не улыбалась. Я стала улыбаться в

пятнадцать-шестнадцать лет. В школе я прятала улыбку, чтобы не видели, как я

улыбаюсь, мне было стыдно. Не умела общаться даже с девочками, они на

переменке разговаривают о чем угодно, а я ничего не могу сказать. Сижу и

молчу.

Мама забрала меня из детдома, и через пару дней в воскресенье мы пошли

с ней на рынок. Там я увидела милиционера и забилась в истерике, закричала:

-- Мама, немцы! -- бросилась бежать.

Мама -- за мной, люди обступили меня, а я вся трясусь:

-- Немцы!

После этого два дня не выходила на улицу. Мама мне объясняла, что это

милиционер, он охраняет нас, порядок на улице, а меня не убедить. Ну,

никак... В черных шинелях к нам приезжали в детдом немцы... Правда, когда

они брали кровь, они вели нас в отдельную комнату и были в белых халатах, но

белые халаты не запомнились. Запомнилась их форма...

Дома я не могла привыкнуть к сестре: это должно быть что-то такое

родное, а я первый раз в жизни ее вижу, и она почему-то моя сестра. Мама

днями пропадала на работе. Утром мы просыпаемся, ее уже дома нет, в печи

стоят два горшка, сами вынимаем кашу. Весь день я жду маму, как что-то

необыкновенное, как какое-то счастье. А она придет поздно, мы уже спим.

Нашла где-то не куклу, а голову от куклы. Полюбила ее. Это была моя

радость, носила ее с утра до вечера. Единственная игрушка. Мечтала о мячике.

Выйду во двор, у всех мячики, носили их тогда в специальных сеточках, они

так и продавались. Попрошу у кого-нибудь, дадут подержать.

Купила я себе мячик в восемнадцать лет с первой своей получки на

часовом заводе. Мечта сбылась: принесла мячик и повесила дома в сеточке на

этажерке. Во двор мне с ним стыдно пойти, уже большая, я сидела дома и

смотрела на него.

Через много лет собралась я к Степаниде Ивановне. Одна бы так и не

решилась, но муж настоял:

-- Пойдем вдвоем. Как же ты не хочешь ничего о себе узнать?

-- Разве я не хочу? Я боюсь...

Набрала ее домашний телефон и услышала в ответ:

-- Степанида Ивановна Дедюля умерла...

Простить себе не могу...