"...Еще лопатками похлопали, чтобы было красиво"

Леонид Шакинко -- 12 лет.

Сейчас -- художник.

Как нас расстреливали...

Согнали к бригадирской хате... Всю деревню... Теплый день, трава

теплая. Кто стоял, а кто сидел. Женщины в белых платках, дети босиком. На

этом месте, куда нас согнали, всегда собирались в праздники. Пели песни. На

зажинки, дожинки. И тоже -- кто сидел, а кто стоял. Митинги там проводили.

Теперь... Никто не плакал... Не говорил... Даже тогда это меня

поразило. Читал, что обычно люди плачут, кричат, предчувствуя смерть - ни

одной слезинки не помню. Даже слезиночки... Сейчас, когда я об этом

вспоминаю, начинаю думать: может, я оглох в те минуты и ничего не слышал?

Почему не было слез?

Дети сбились в отдельную стайку, хотя никто нас не отделял от взрослых.

Почему-то матери наши не держали нас возле себя. Почему? До сих пор не знаю.

Обычно мы, мальчишки, мало с девчонками дружбу водили, принято было:

девчонка -- значит, надо отлупить, за косички потаскать. Тут все прижались

друг к другу. Понимаете, даже собаки дворовые не лаяли.

В нескольких шагах от нас поставили пулемет, возле него сели два

эсэсовских солдата, о чем-то они стали спокойно разговаривать, шутили и даже

рассмеялись.

Мне запомнились именно такие детали...

Подошел офицер молодой. И переводчик перевел:

-- Господин офицер приказывает назвать имена тех, кто держит связь с

партизанами. Будете молчать, расстреляем всех.

Люди как стояли или сидели, так и продолжали стоять и сидеть.

-- Три минуты - и вас расстреляют, -- переводчик сказал и выбросил

вверх три пальца.

Теперь я смотрел все время на его руку.

-- Две минуты - и вас расстреляют...

Жались теснее друг к другу, кто-то что-то кому-то говорил, но не

словами, а движением руки, глазами. Я, например, ясно себе представлял, что

нас расстреляют и нас больше не будет.

-- Последняя минута - и вам капут...

Я видел, как солдат снял затвор, зарядил ленту и взял пулемет в руки.

До кого было два метра, до кого -- десять...

Из тех, что стояли впереди, отсчитали четырнадцать человек. Дали им

лопаты и приказали копать яму. А нас подогнали ближе, смотреть, как они

копают... Копали они быстро-быстро... Летела пыль... Я помню, что яма была

большая, глубокая, на полный человеческий рост. Такие ямы копают под дом,

под фундамент.

Расстреливали по три человека. Поставят у края ямы -- и в упор.

Остальные смотрят... Не помню, чтобы с детьми родители прощались или дети с

родителями. Одна мать подняла подол платья и закрыла дочке глаза. Но даже

маленькие дети не плакали...

Расстреляли четырнадцать человек и стали закапывать яму А мы опять

стояли и смотрели, как забрасывают землей, как утаптывают сапогами. А сверху

еще лопатками похлопали, чтобы было красиво. Аккуратно. Понимаете, даже углы

срезали, почистили. Один пожилой немец вытирал платком пот со лба, как будто

он в поле работал. К нему подбежала маленькая собачка... Никто не мог понять

- откуда? Чья она? Он ее погладил...

Через двадцать дней разрешили убитых раскопать. Взять в семьи и

похоронить. Вот тогда закричали бабы, заголосила вся деревня. Запричитала.

Я много раз натягивал холст... Хотел это нарисовать... А получалось

другое: деревья, трава...