"Зачем они стреляли в лицо? Моя мама была такая красивая..."

Володя Коршук -- 7 лет.

Сейчас -- профессор, доктор исторических наук.

Жили мы в Бресте... На самой границе...

Вечером были в кино все втроем: мама, папа и я. А так случалось редко,

чтобы мы все втроем куда-нибудь пошли, потому что отец был постоянно занят.

Он работал заведующим облоно, всегда в командировках.

Последний вечер без войны... Последняя ночь...

Когда утром мама меня растормошила, все вокруг громыхало, стучало,

гудело. Это было очень рано, я запомнил, что за окнами еще было темно.

Родители суетились, складывали чемодан, ничего почему-то не находилось.

У нас был свой дом, большой сад. Отец куда-то ушел, мы с мамой

посмотрели в окно: в саду стояли какие-то военные и разговаривали на ломаном

русском языке, одеты они были в нашу форму. И мама сказала, что это --

диверсанты. У меня никак не укладывалось в сознании, что в нашем саду, где

на столике еще остался со вчерашнего вечера самовар, вдруг -- диверсанты! А

где наши пограничники?

Уходили из города пешком. На глазах у меня рассыпался каменный дом

впереди, и из окна вылетел телефон. Посреди улицы стояла кровать, на ней

лежала убитая девочка под одеялом. Как будто кровать откуда-то вынесли и

поставили, такое все было целое, только одеяло чуть обгоревшее. Сразу за

городом начиналось ржаное поле, самолеты обстреливали нас из пулеметов, и

все двигались не по дороге, а по этому полю.

Вошли в лес, стало не так страшно. Из леса я увидел большие машины. Это

ехали немцы, они были веселые, громко смеялись. Слышалась незнакомая речь. В

ней было много р-р-р...

Родители все время спрашивали друг друга: где наши? Где наша армия? Я

представлял себе, что сейчас прискачет Буденный на боевом коне... И немцы

побегут обратно... Нашей коннице равных нет - так недавно убеждал меня отец.

Мы шли долго. Ночью заходили на хутора, нас кормили, обогревали. Многие

знали отца, и отец тоже знал многих. Зашли на один хутор, помню до сих пор

фамилию учителя, который жил на этом хуторе, -- Паук. У них было два дома --

новый и старый рядом. И они предлагали нам остаться, отдавали один дом. Но

отец отказался. Хозяин довез нас до большой дороги, мама попыталась дать ему

деньги, но он покачал головой и сказал, что за дружбу в тяжелую минуту денег

не платят. Вот это я запомнил.

Так дошли мы до города Узды, с этих мест был родом мой отец. Поселились

у дедушки в деревне Мрочки...

Первый раз партизан в нашем доме я увидел зимой, и с тех пор они мне

представлялись людьми в белых маскхалатах. Скоро отец ушел с ними в лес, мы

остались у дедушки с мамой.

Мама что-то шила... Нет... Она сидела за большим столом и что-то

вышивала на пяльцах, а я был на печке. Немцы вошли в хату со старостой, и

староста показал на маму: "Вот -- она". Маме приказали собираться. Тут я

напугался очень. Маму вывели во двор, она звала меня попрощаться, а я

забился под лавку, и меня не могли оттуда вытащить...

Маму присоединили к двум другим женщинам, у которых тоже мужья были в

партизанах, и повезли. Никто не знал - куда? В какую сторону? Назавтра их

всех нашли недалеко за деревней, они лежали в снегу... Всю ночь шел снег...

Что мне запомнилось, когда маму привезли, так это то, что стреляли почему-то

в лицо, у мамы на щеке было несколько черных дырочек от пуль. Я у дедушки

все спрашивал: "Зачем они стреляли в лицо? Моя мама была такая красивая..."

Маму похоронили... За гробом шли дедушка с бабушкой и я. Люди боялись. Они

приходили прощаться ночью... Всю ночь у нас не закрывалась дверь, а днем мы

были одни. Я не мог понять, за что убили мою маму, если она ничего плохого

не делала... Она сидела и вышивала...

Однажды ночью пришел отец и сказал, что забирает меня с собой. Я был

счастлив. Первое время жизнь моя в партизанах мало чем отличалась от жизни у

дедушки. Отец уходил на задание, а меня оставлял у кого-нибудь в деревне. И

вот я помню, как хозяйке, у которой он меня один раз оставил, привезли на

санях убитого мужа. Она билась головой об стол, на котором стоял гроб, и

повторяла одно слово "ироды".

Отца долго, долго не было, я ждал его и думал: "У меня нет мамы, где-то

далеко бабушка с дедушкой, что же я буду один, маленький, делать, если

привезут отца на санях убитого?" Когда отец вернулся, мне показалось, прошла

вечность. А пока я ждал, дал себе слово, что буду называть его теперь только

на "вы". Этим мне хотелось подчеркнуть, как я его люблю, как скучаю, и то,

что он у меня один. Видно, отец вначале не заметил, как я к нему обращаюсь,

а потом он меня спросил: "Почему ты говоришь мне "вы"?" Я ему признался,

какое дал себе слово и почему. А он мне объяснил: "Ты тоже у меня один,

поэтому мы должны говорить друг другу "ты". Мы самые близкие на свете люди".

Еще я попросил его, чтобы мы с ним никогда не расставались. "Ты уже

взрослый, ты -- мужчина", - убеждал он меня.

Запомнилась отцовская ласка. Как нас обстреливали... Лежали на холодной

апрельской земле, травы еще не было... Отец нашел ямку поглубже и сказал

мне: "Ложись вниз, а я наверх, если меня убьют, ты жить останешься". В

отряде меня жалели все. Помню, подошел пожилой партизан, снял мне шапку и

долго гладил по голове, и говорил отцу, что у него тоже где-то такой же

бегает. А когда мы шли через болото, по пояс в воде, отец попробовал меня

нести на себе, но быстро устал. Тогда партизаны стали нести меня по очереди.

Этого я никогда не забуду. Не забуду, как нашли они немного щавеля и весь

отдали мне. А сами уснули голодные.

...В Гомельском детском доме, куда меня и еще несколько партизанских

детей переправили на самолете, как только город освободили, кто-то передал

мне от отца деньги, большую красную бумажку. Мы пошли с мальчиками на базар

и на все эти деньги купили конфет. Получилось очень много. Хватило всем.

Воспитательница спросила: "Как ты поступил с деньгами, которые передал

отец?" Я признался, что купил конфет... "И все?" -- удивилась она.

Освободили Минск... За мной пришел какой-то мужчина и сказал, что

отвезет меня к отцу. Сесть в поезд было трудно. Мужчина сел, а меня передали

ему в окно.

Встретились мы с отцом, и я снова просил его, чтобы мы никогда, никогда

с ним не расставались, потому что одному быть плохо. Помню, что встречал он

меня не один, а с новой мамой. Она прижала мою голову к себе, а я так

соскучился по материнской ласке и мне так было приятно от ее прикосновения,

что сразу уснул в машине. У нее на плече.

В десять лет пошел в первый класс. Но я был большой и умел читать,

через полгода меня перевели во второй класс. Читать я умел, а писать нет.

Вызвали к доске, надо было написать слово с буквой "у". Я стоял и с ужасом

думал, что не знаю, как пишется буква "у". А стрелять уже умел... Хорошо

стрелял...

В один из дней я не нашел в шкафу отцовский пистолет, перевернул весь

шкаф -- пистолета не было.

-- Как же так, что ты теперь будешь делать, -- спросил я отца, когда он

вернулся с работы.

-- Я буду учить детей, - отвечал он.

Я растерялся... Я думал, что работа - это только война...