"А почему я такой маленький?.."

Саша Стрельцов -- 4 года.

Сейчас -- летчик.

Отец меня даже не видел...

Я родился без него. У него было две войны: вернулся с финской, началась

Отечественная. Второй раз ушел из дома.

От мамы в памяти осталось, как идем мы по лесу, и она меня учит: "Ты не

спеши... Ты послушай, как падают листья. Как лес шумит..." И мы сидим с ней

на дороге, и она рисует мне птичек на песке прутиком.

Еще помню, что хотел быть высоким и спрашивал у мамы:

-- Папа высокий?

Мама отвечала:

-- Очень высокий и красивый. Но никогда этим не щеголяет.

-- А почему я такой маленький?

Я еще только рос... У нас не осталось ни одной отцовской фотографии, а

мне нужно было подтверждение, что я на него похож.

-- Похож. Очень похож, -- успокаивала мама.

В сорок пятом... Мы узнали, что отец погиб. Мама его так любила, что

сошла с ума... Она никого не узнавала, даже меня. И сколько я потом себя

помню, то всегда со мной была только бабушка. Бабушку звали Шура, чтобы нас

не путали, мы с ней договорились: я -- Шурик, она -- баба Саша.

Сказок бабушка Саша не рассказывала, с утра до поздней ночи она

стирала, пахала, варила, белила. Пасла корову. А в праздники любила

вспоминать, как я родился. И вот рассказываю вам, а у меня в ушах бабушкин

голос: "Был теплый день. У деда Игната отелилась корова, а к старому

Якимщуку залезли в сад. И ты появился на свет..."

Над хатой все время пролетали самолеты... Наши самолеты. Во втором

классе я твердо решил стать летчиком.

Бабушка пошла в военкомат. У нее попросили мои документы, документов

моих у нее не было, но она взяла с собой похоронку на отца. Домой вернулась

со словами: "Выкопаем картошку, и поедешь в Минск в суворовское училище".

Перед дорогой она одолжила у кого-то муки и напекла пирожков. Военком

посадил меня на машину и сказал: "Это тебе почет за твоего отца".

Я ехал на машине первый раз в жизни.

Через несколько месяцев приехала в училище бабушка и привезла мне

гостинец -- яблоко. Просила: "Ешь".

А я не хотел сразу расстаться с ее подарком...

"Их тянуло на человеческий запах..."

Надя Савицкая -- 12 лет.

Сейчас -- рабочая.

Ждали из армии брата... Он написал письмо, что приедет в июне...

Думали: брат вернется и будем строить ему дом. Отец уже возил на конях

бревна, вечером мы все сидели на этих бревнах, и я помню, как мама говорила

отцу, что дом поставят большой. У них будет много внуков.

Началась война, брат, конечно, не пришел из армии. У нас так -- пять

сестер и один брат, и этот брат был самый старший из детей. Всю войну мама

плакала, и всю войну мы ждали брата. Я так помню, что ждали его каждый день.

Услышим, что куда-то пригнали наших военнопленных, -- скорее туда.

Испечет мама десять бульбин, в узелок -- и пошли. Один раз взять с собой

было нечего, а в поле стояло спелое жито. Мы наломали колосьев, натерли в

руках зерна. И попали на немцев, на патруль, который сторожил поля. Высыпали

они наше зерно и показывают: становитесь, расстреливать будем. Мы в плач, а

мама им сапоги целует. Они на конях сидят, высоко, она хватает их за ноги,

целует и просит: "Паночки! Пожалейте... Паночки, это все мои дети. Вы

видите, одни девочки". Не стали они нас стрелять и поехали.

Как они поехали, я стала смеяться. Смеюсь и смеюсь, десять минут

прошло, а я смеюсь. Двадцать минут... Падаю от смеха. Мама меня ругает -- не

помогло, мама меня просит -- не помогло. Сколько мы шли, столько я смеялась.

Пришла домой -- смеюсь. В подушки зароюсь, успокоиться не могу -- смеюсь. И

весь день я так смеялась. Думали, что я... Ну, понимаете... У всех страх...

Боялись, что я умом тронулась. Сбожеволила.

У меня до сих пор осталось: если испугаюсь, начинаю громко смеяться.

Громко-громко.

Сорок четвертый год... Освободили нас, и тогда мы получили письмо, что

брат погиб. Мама плакала, плакала и ослепла. Жили мы за деревней в немецких

блиндажах, потому что деревня вся сгорела, сгорела наша старая хата и бревна

для нового дома. Ничего у нас не уцелело, нашли в лесу солдатские каски и в

них варили. Немецкие каски были большие, как чугуны. Кормились мы в лесу. За

ягодами и грибами ходить было страшно. Пооставалось много немецких овчарок,

они бросались на людей, загрызали детей маленьких. Они же были приучены к

человеческому мясу, к человеческой крови. К ее свежему запаху... Если мы шли

в лес, то собирались большими группами. Человек двадцать... Матери нас

учили, что надо ходить по лесу и кричать, тогда собаки пугаются. Пока

корзину ягод насобираешь, так накричишься, что голос потеряешь. Охрипнешь. У

нас раздувалось горло. А собаки большие, как волки.

Их тянуло на человеческий запах...