Социально-экономические источники политического раскола

Альтернативный, хотя не обязательно противоречивый путь описания и объяснения этих исторических изменений моделей оппозиции в наших де­сяти странах состоит в объяснении этих политических изменений долговре­менным изменениями социальных и экономических факторов, используя эти термины в самом широком смысле, т.е. понимая под ними не только класс, социальный статус и профессию, но и такие социальные факторы, как рели­гию, этническую принадлежность и язык. Политические связи, лояльности и установки индивида, можно сказать, сильно влияют на его устойчивые соци­альные и экономические роли, функции и привязанности (связи): согласно этой гипотезе, политические расколы являются выражением социально-эко­номических различий. Если в течение последних лет политическое поведение различных страт стало более схожим, то происходит это потому, что эти страты стали также менее различны по своим социально-экономическим ха­рактеристикам.

В этом объяснении есть, кончено, большая доля истины. Суть истины заключается в двух парных утверждениях, что социально-экономические различия обычно связаны с различиями в вознаграждениях и лишениях, в от­носительных выгодах и потерях; и что эти различия в вознаграждениях и лишениях стимулируют сплоченность среди тех, кто близок в социальном отношении и конфликт с теми, кто далек. Трудность объяснения и аксиомы, на которых оно основывается, состоит не столько в том, что они ложны, сколько в том, что они чрезмерно упрощают очень сложную проблему и по­тому оставляют без внимания значительный сегмент политического поведе­ния.

Начнем с того, что в странах, рассмотренных в этой книге, политиче­ские привязанности, лояльности и установки – короче, политическое поведе­ние – индивидов и групп не могут быть сведены к одной социальной или экономической характеристике. Совершенно верно и обратное – что полити­ческое поведение, очевидно, испытывает воздействие целого ряда социально-экономических факторов.

Самым важным из них являются различия в экономическом положении (в широком смысле), социальном положении, религии, языке или этнической, а также региональной принадлежности. Различия в экономическом положе­нии, связываемые обычно с различиями в положении социальном, являются во всех наших обществах источниками конфликта. Религия является обычно важным источником различий в политическом поведении в тех странах, где проживает значительное число католиков, поскольку религиозная привер­женность порождает различия в политических установках между католиками и протестантами или между католиками и антиклерикалами, как во Франции, Италии и Бельгии. Различия в языке или этнической идентификации крити­чески важны в Бельгии и США. И региональные различия – зачастую связан­ные с некоторыми другими – важны в США, Норвегии, Бельгии и, до неко­торой степени, в Италии.

Во-вторых, в одних странах некоторые социальные различия связаны с различиями в относительных выгодах, и потому в политическом поведении, а в других – нет. Языковые различия один из самых общих источников раскола во всем мире. В Бельгии, как подчеркнул Лорвин, трения между валлонами и фламандцами возникают не только благодаря языковым различиям, но и вследствие того, что язык связан с определенной моделью неравенства в профессиональном, образовательном, социально-классовом отношениях, с престижем и возможностями продвижения в бельгийской национальной жизни. С другой стороны, в Швейцарии, хотя на кантональном уровне часто происходят трения, конфликт на уровне общенациональнйо политики между немецкоговорящими и франкоговорящими швейцарцами в значительной мере исключается, за исключением тех немногих лиц из каждой языковой группы, что полагают причиной несправедливого отношения к ним в швей­царской национальной жизни их язык.

В-третьих, различные социально-экономические факторы соотносятся друг с другом в разных странах таким образом, что формируют не одну мо­дель раскола, а большое множество моделей. В самом общем виде можно выделить три:

А. Страны с высокой степенью однородности, за исключением соци­ального ранга и экономического положения (тесно взаимосвязанных). Среди наших стран это протестантские нации, где религиозные различия утратили свою значимость, а от этнических, языковых и региональных различий оста­лись только легкие следы. В эту категорию наиболее явно входят Великобри­тания и Швеция; Норвегия находится как-то с краю из-за снижающейся, но все еще значительного влияния региона, религии и сельского языка. По­скольку эти различия сведены к минимуму, самыми важными различиями становятся различия в занятиях, доходах и социальном ранге – социально-экономический статус. Как следствие, в таких странах, как Великобритания и Швеция политические партии более явно, чем в других странах, отражают различия классового состава их сторонников; лейбористско-социалистиче­ская партия по большей части опирается на рабочих («синих воротничков»), а партии (или партия) среднего класса получает в средних или высших слоях намного больше голосов, чем лейборист-социалисты. В этом смысле в поли­тике данных странах существует более высокая степень «статусной поляри­зации», чем в других. Но, как мы увидим, эта поляризация, вероятно, скорее статистическая, чем психологическая.

В. Страны, в которых некоторые виды социально-экономических раз­личий совпадают и тем самым усиливают другие. Один из наиболее порази­тельных результатов нашего исследования в том, что ни в одной из десяти рассмотренных нами стран данная модель не существует в более или менее чистом виде. Это вполне может быть следствием того, что данная модель привела бы к столь жестоким конфликтам, что парламентская система не ус­тояла бы. В каждой из наших стран, где несколько разных видов социально-экономических различий стимулируют политические конфликты, расколы в одном конфликте не совпадают в точности с расколами в другом – к счастью для системы. Однако некоторые страны подходят к этой модели ближе дру­гих.

Ближе других к этой категории подошла Бельгия, поскольку, как мы видели, в ней до известной степени совпадают два из трех основных соци­ально-экономических расколов. Взрывоопасный характер негритянской про­блемы в США также в значительной мере обязан собой тому обстоятельству, что самая известная линия раскола – между Севером и Югом – проходит па­раллельно различиям в идеологии, экономике, социальных системах и регио­нах.

С. Страны, в которых определенные виды социально-экономических различий пересекают друг друга. Именно в этом случае возникают эффекты «перекрестного членства», «конфликтующих идентификаций» и «двойного угнетения», так много обсуждавшиеся в американской политической науке. Таким образом, голландский рабочий-католик может сильно ощущать свою идентичность и как католик, и как рабочий. Потенциально он находится в конфликте с некатоликом по религиозным вопросам и с нерабочими по эко­номическим вопросам. И его классовая, и его религиозная принадлежность – неотъемлемые черты его жизни. Как рабочий в окружении рабочих, он нахо­дит общую почву с другими рабочими, будь они католики или некатолики; как католик, живущий среди католиков, он испытывает солидарность с дру­гими католиками, будь они рабочие или буржуа. Поэтому у него есть стимул, особенно если его идентификация с каждой группой сильна, искать (или принимать по воле руководителей) способы уменьшения конфликта с каждой из групп. Его желание групповой солидарности может проистекать из психо­логических нужд, из страха перед общественными последствиями внутрен­них разногласий, из стратегии влияния на политику и экономическую жизнь, или изо всех этих и других причин. Какими бы ни были причины этого, хотя возможны иные ответы, чем компромисс, он, вероятно, примет компромисс по вопросам, затрагивающим религиозные или экономические проблемы, ибо конфликт угрожает разделением группы, солидарность с которой он хо­тел бы укрепить.

Хотя социально-экономические различия способствуют объяснению моделей оппозиции, они объясняют далеко не всё. Даже в стране со столь резкими социальными и экономическими различиями, как Италия, политиче­ский конфликт никоим образом не есть конфликт только между различными социальными и экономическими группами. Промышленные рабочие, оче­видно, разделяют свои голоса между коммунистами, социалистами и христи­анскими демократами. Даже в таком однородном обществе, как Великобри­тания, где социально-экономический статус из-за слабости социальных раз­личий иного рода имеет очень большой вес, треть рабочих голосует за кон­серваторов. Или сравним судьбу рабочих партий в Великобритании и Шве­ции. В Великобритании, наиболее урбанизированной и индустриализирован­ной среди наших стран, лейбористы большую часть своей истории пробыли в оппозиции; в то время как средние классы скорее твердо привязаны к кон­сервативной партии, которая, благодаря своим избирателям-рабочим, была не у власти до выборов 1964 г. всего лишь в течение 6 лет из предыдущих 30. В Швеции, менее урбанизированной и промышленной, чем Великобритания, социалистическая партия не только завоевала поддержку 2/3 рабочего класса или даже большей его части, как лейбористы в Великобритании, но и 1/4 из­бирателей среди групп, не входящих в рабочий класс. Благодаря поддержке среднего класса она была у власти в течение 30 лет, а в оппозиции были именно буржуазные партии.

Почему социально-экономические факторы объясняют лишь часть ва­риаций моделей оппозиции? Главным образом, кажется, по той причине, что причинная цепь от чьего-либо социально-экономического положения до от­крытых политических действий длинна и тонка; и каждое звено цепи может быть достаточно слабым для того, чтобы быть разорванным усилием других сил. Чистый социальный детерминист может постулировать причинно-след­ственную связь, в которой чьи-то политические действия полностью опреде­ляются его с социально-экономической позицией:

Объективное социально-эко­номическое положение

а

Субъективные идентификации

b

Политические мнения

c

Открытые полити­ческие действия

Но мы знаем, что каждое из этих звеньев может быть столь слабо, что может не вынести все всей цепочки. Всякий раз, когда объективные различия в социально-экономическом положении расплывчаты и неопределенны, как, например, обстоит в случае с рабочими-католиками, то корреляция между социально-экономическим положением и субъективной идентификацией бу­дет слабой; поэтому большинство «беловоротничковых» рабочих идентифи­цируют себя со средним классом, а меньшинство может рассматривать себя как рабочий класс. Более того, по разным причинам субъективные иденти­фикации могут сильно варьироваться; и если чья-то идентификация со своей профессиональной группой слаба, она может иметь мало общего с его поли­тическим мнением – как, вероятно, у того монтера с калифорнийского радио­завода, который сказал: «Да, я тружусь ради заработка, и оттого догадыва­юсь, что принадлежу к рабочему классу». Наконец, политические мнения мо­гут быть слабо связаны с открытыми политическими действиями, в особен­ности среди людей необразованных, неспособных концептуализировать аб­страктные политические идеи, или не очень интересующихся политикой.

Звено цепи С, между политическими мнениями и конкретными поли­тическими действиями обычно сильнее у людей образованных, интеллектуа­лов и политических активистов, чем среди населения в целом; и, наоборот, у тех же самых групп звенья a и b, связывающие объективное положение, идентификации и политические мнения, в чем-то слабее, чем среди населе­ния в целом. Таким образом, среди населения в целом разрыв предполагае­мой причинной цепи социального детерминиста случится, вероятно, ближе к концу, в звеньях b и c; но у политических элит разрыв, более вероятно, про­изойдет где-то ближе к началу, в звене a.

Цепь причинности детерминиста, таким образом, легко разрывается при вмешательстве факторов, которые он считал безотносительными или по­сторонними. Британские средние классы симпатизировать столь же разным идеям, как и шведские средние классы; но шведская система пропорциональ­ного представительства поощряет средние классы голосовать за разные пар­тии, тогда как в Великобритании одномандатные округа способствуют кон­центрации их голосов за консерваторов. Имеют возможность дать о себе знать и другие факторы, о чем я еще скажу.