Раздел iпредпосылки и условия развития социологии в россии

Общественную мысль России отличает особое свое­образие по сравнению с социальными теориями Запада. Это проявилось прежде всего в том, что в течение длительного вре­мени проблемы обществоведения освещались преимущественно с помощью средств художественной литературы и публицисти­ки (что послужило поводом для выделения в истории русской социологии «публицистического» периода). Словесное творче­ство было той сферой интеллектуальной и духовной жизни, где шло активное обсуждение любых философских, политических, морально-этических и социологических проблем. Поэтому пути общественной мысли России, как и судьбы самого общества, его культуры, можно прослеживать через созданные мастерами словесного творчества художественные образы представителей русской интеллигенции — этой главной носительницы духовно­го начла. Данная Плехановым оценка русского критика Белин­ского как «гениального социолога» как нельзя лучше подтвер­ждает эту мысль [103, 1, 72]. В связи с этой особенностью рус­ской социологии стоит обратить внимание на высказанное аме­риканским автором мнение, что она — не столько создание уче­ных-профессионалов, сколько результат деятельности лидеров общественного мнения. При этом Ю. Геккер ссылается на тес­ную связь понимания задачи социологии с представлениями о том, что наиболее важно для блага народа. С этим суждением выразил категорическое несогласие Н. И. Кареев, заявив, что по крайней мере на свой счет никак не может его принять, по­скольку никогда не имел отношения к науке, являющейся пря­мым откликом на «злобы дня» [43]. Но, как оказалось, были среди русских социологов и такие, чье мнение совпадало с точ­кой зрения Геккера. Так, П. Н. Милюков считал, например, что вся история социологической мысли в России — от славянофи­лов и западников до субъективной социологии Лаврова и Ми­хайловского, а затем и объективной школы ортодоксальных марксистов (Плеханов), анархистской социологии (Кропоткин) и революционной социологии (Чернов) — показывает, что она всегда была квинтэссенцией политического мировоззрения [160, 138L Вопрос этот заслуживает дальнейшего исследования.

Возникновению в России социологии как вполне самостоя­тельной области научного знания предшествовал подготовитель­ный этап, который совпал с формированием двух широких мировоззренческих ориентаций — западнической и славянофиль­ской: с одной стороны, в это время шло активное усвоение идей великих европейских философов Канта, Гегеля, Шеллинга, Фих­те; с другой — ширилось и крепло зародившееся в самой Рос­сии идейное течение, в русле которого осмысливались истори­ческие судьбы России, ее культура и ее место в мировой циви­лизации. Оба этих явления не только оказывали заметное вли­яние на общественную мысль, но во многом определяли облик всей культуры России. Они, несомненно, наложили свой отпе­чаток и на процесс формирования социологии, который так или иначе отражал реальное разнообразие типов умонастроения и мировоззрения.

Начиная с Н. П. Грановского, обществоведы России не за­мыкались в национальные узкие рамки, стремились к синтезу идей, полемике с западной наукой Кареев это стремление к синтезу относил к числу наиболее характерных особенностей русской социологии [44, 29].

Главной особенностью начального этапа социологии России было почти одновременное зарождение здесь в середине XIX в. двух широких течений, складывавшихся на основе идей, пере­несенных на российскую почву с Запада, — позитивизма и марксизма. Оба течения выражали характерные для той эпохи общие тенденции в развитии науки об обществе. Отличительной чертой первых десятилетий, пока шло знакомство с тем и дру­гим учением, было их «мирное сосуществование» как теорий, одинаково привлекательных для образованной публики, кото­рая связывала с ними свои надежды на успех социальных пре­образований в стране.

Существенно то, что при всей самобытности русской социо­логии ее развитие в основе своей протекало в общем русле ми­рового движения, в связи с чем выдающийся русский социолог Н. И. Кареев заметил: под влиянием эволюционных идей Спенсера, Дарвина, Маркса социология пошла «по той дороге, ко­торую перед новой наукой открыл Конт» [52, 9].

К 90-м годам прошлого века положение изменилось: насту­пила полоса усиливающегося обострения отношений, которое затем перешло в резкое противостояние марксистской мысли и немарксистских течений, во многом определявшее атмосферу, царившую в обществоведении на рубеже столетий.

Событием, определившим многое в сфере общественных на­ук, стала реформа 1861 г., которая, проложив водораздел меж­ду до- и пореформенным этапами русской истории, придала оп­ределенность и даже особую заостренность проблемам экономической, социальной и духовной жизни, подспудно зревшим в российском общественном сознании. Разложение феодального строя и развитие капиталистических отношений имели своим следствием интенсивный рост буржуазно-либеральных взглядов, ослабление позиций общинного социализма, изменения и поло­жении марксистской теории, которая начинает оберегать своюсоциальную базу. Таким образом претерпевает серьезные структурные сдвиги вся социальная мысль, меняются прежние акценты, возрастает интерес к теоретическим проблемам пра­воведения, к разработке форм самоуправления, к исследованию межгрупповых и межсословных отношений. Появляется по­требность в осмыслении традиций и новаторства в условиях быстро меняющегося общества. Этим было ускорено и развитие социологии: к 70-м годам складываются различные школы и направления и начинается разработка широкого спектра социо­логических проблему

Консервативные силы общества к началу XX в., писал Ко­валевский, не воплотили в жизнь завет Конта — сделать науч­ную философию и социологию основой практической деятельно­сти (это имело место не только в России, но в известной мере и в Европе в целом). Поскольку социология призвана способ­ствовать сохранению социальной жизни, она не нужна «ликви­даторам» общества. Однако, по словам Ковалевского, усилиями его прогрессивной части удается прокладывать путь социологи­ческим знаниям, делая шаг в развитии теории и в преподавании социологии.

Первые Всемирные социологические конгрессы вызывали ог­ромный интерес у общественности, и не только в тех странах, где они проходили. Министры и президенты приветствовали лично участников конгрессов, а когда в Париже была органи­зована Высшая русская школа общественных наук, ей оказали поддержку не только социологи Франции, но и представители властей (что в значительной мере облегчило ее работу).

В России дело обстояло иначе. Здесь по отношению к социо­логии со стороны властей предержащих с самого начала сложи­лась традиция однозначно-негативного восприятия. До 1861 г. термин «прогресс» был официально запрещен (в архивных ма­териалах исследователи находят соответствующие циркуляры правительственных органов). Подвергалось гонениям и слово «эволюционизм» (особенно со стороны теологов, усматривавших в нем материалистический смысл)1.

Ковалевский вспоминал о случае с ним на границе при воз­вращении на Родину. Жандарм обратился к нему со словами: «Нет ли у Вас книг по социологии? Вы понимаете... В России это невозможно» [66]. Это происходило в начале XX столетия.

При учреждении кафедры социологии при Психоневрологи­ческом институте в 1908 г. министр народного просвещения Шварц заявил на приеме, что социология — предмет, который компрометирует учебное заведение, и отказывается удовлетво­рять ходатайство Совета института. Термин «социология» не принято было использовать в преподавании этой дисциплины, поэтому подыскивались разного рода синонимы, что позволяло избежать запрета властей на введение в программы учебных заведений этой дисциплины.

Одной из характерных особенностей социологии России был односторонний характер ее связей с наукой Запада. Дело в том, деятельность русских социологов оставалась практически неизвестной западным ученым. О научной жизни в России на Западе узнавали, как правило, из личного общения. В какой-то мере знакомству с работой русских социологов способствовал журнал«La philosophiepositive», издававшийся во Франции Г. Н. Выбуровым и Э. Литтес конца 60-х годов. Его читали России, хотя ввоз журнала до 1881 г. был запрещен. На его страницах публиковались в числе прочих статьи о положении в России, об общественном и литературном движении в стране (и том числе и на такие темы, как пьянство в России, пролета­риат н России, русский коммунизм). Что же касается русских сои пологов, то к их чести следует сказать, что любые достиже­ния европейской мысли сразу же становились предметом внима­тельного изучения и квалифицированной научной критики. Не­смотря на цензурные трудности, основные работы практически всех известных западных социологов переводились на русский язык и с серьезными научными комментариями издавались в России. Характерно, что при этом социологи в начале XX в. ис-язык и с серьезными научными комментариями издавались в восполнять его реферированием на страницах прессы новейших западных работ. Самым большим энтузиастом этого дела был П. Сорокин, перу которого принадлежит большое количество рефератов и рецензий на книги и статьи но социологии, соци­альной психологии, философии.

Без систематического ознакомления социологов России с мировым опытом вряд ли были бы возможны их крупные успехи (а они были, и, к сожалению, многие из них остаются и сегодня неизвестными, не оцененными по заслугам отечественной и ми­ровой научной общественностью). «То, что делается в России по части науки и философии, — с большой горечью писал в 1916 г. Н. И. Кареев, — кроме, пожалуй, естествознания, оста­ется большею частью неизвестным или очень мало известным на Западе». В двух трудах западных историков, которые перед этим пришлось рецензировать Карееву, «даже имена С. М. Со­ловьева и В. О. Ключевского блещут своим отсутствием» [43].

Для объективной оценки вклада русской социологии пред­ставляет интерес замечание П. Сорокина о сходстве многих теорий русских ученых — Лаврова, Михайловского, Кареева, Лесевича, Чернова и других приверженцев психологического подхода — с теориями Уорда, Тарда, Гиддингса и других за­падных социологов. У Михайловского и Лаврова, по словам Сорокина, критика социал-дарвинизма, органической школы, психологической теории социальных факторов присутствовала уже тогда, когда европейская и американская социология де­лала еще первые свои шаги.

Однако неверно утверждать, что все русские социологи ос­тавались незнакомыми Западу. Там знали отдельных авторов,таких, как Я. А. Новиков, Е. В. де Роберти, длительное время живших в Европе и издававших свои труды на французском языке (парадоксально: один из основных трудов де Роберти был издан в России в переводе с французского языка); знали и выдающегося русского социолога М. М. Ковалевского, правда, не как автора социологических трудов, а как историка.

И даже когда к началу XX в. русские социологи-позитиви­сты вышли на передовые рубежи мировой науки по своим ус­пехам в разработке фундаментальных проблем социологического знания, по участию в работе международных социологических организаций, положение мало изменилось. Характерно, что та­кое уникальное и значительное (хотя и кратковременное) пред­приятие, каким была Высшая русская школа общественных на­ук в Париже, объединившая цвет научных сил России, не смог­ло достаточно широко раздвинуть занавес, скрывавший русскую социологию от внешнего мира. Изоляция, односторонний харак­тер связей с европейской наукой, традиционно существовавшее в стране негативное отношение к ней со стороны властей, кото­рые не только не были заинтересованы в развитии социологии, но всячески противодействовали изданию у себя или-проникновению из-за границы социологической литературы, — все это при­вело к тому, что социология в России длительное время разви­валась лишь как область индивидуальных усилий отдельных энтузиастов. Это нисколько не снижало высокого уровня ис­следований. К концу XIX — началу XX в. социологами России велась интенсивная разработка того же круга проблем, которы­ми занимались западные социологи: рассматривался вопрос о предмете социологии, о ее принципах, методах, понятийных средствах, о взаимоотношениях социологии с другими науками, особенно с психологией, исследовались формы социального по­ведения, социальная структура общества и многое другое. Боль­шое место занимал критический анализ принципов классическо­го позитивизма, шли интенсивные поиски новых путей и средств исследования социальных явлений. На волне критики позити­визма возникали новые школы, шли дискуссии по многим акту­альным проблемам обществоведения. Намечалось все более жесткое размежевание всех направлений с марксистской мыс­лью, и здесь с особой силой проявлялись и своеобразие рус­ской социологии, и специфика социальных условий, в которой она развивалась.

Каждый этап в истории социологии отличался своими осо­бенностями, так или иначе отражавшими социальные, экономи­ческие и культурные реалии страны. На развитие русской со­циологии огромное влияние оказала идея социализма, получив­шая в России особое звучание и оригинальное развитие. Впер­вые к этой идее обратились славянофилы, связывавшие с ней надежды на лучшую форму организации общественной жизни, мечту об экономическом устройстве сельской и ремесленнойпромышленности на основе сочетания христианской идеи с по­требностями материального существования.

В то время, когда идея социализма стала предметом актив­ного обсуждения широкими кругами российской общественно­сти, европейское социалистическое движение только начинало обретать практическую и научную почву. Один из современни­ков и очевидцев этих событий, литературный критик и историк П. В. Анненков, хорошо знавший атмосферу западноевропей­ских стран, отмечал, что тезисы этого юного («воюющего») со­циализма производили на публику впечатление оглушающее и ослепляющее, гораздо более сильное, чем системы Сен-Симона и Фурье. Дело было отнюдь не в их логической неотразимости и не в их внутренней правде, а в том, что «они возвещали ка­кой-то новый порядок дел и как будто бросали полосы света в темную даль будущего, открывая там неизвестные, счастливые области труда и наслаждения, о которых всякий судил по впе­чатлению, полученному в короткое мгновение той или другой из подобных вспышек» [2].

Идеологи европейского движения (это было время молодого Маркса) занимались поисками наиболее приемлемой доктрины социализма. При этом взгляды их часто расходились соль сильно, что порождали резкие споры и столкновения. Люди пы­тались найти такой тип рабочей общины, который мог бы спо­собствовать действительному достижению цели. А поскольку в основе всех споров лежали трудности экономического характе­ра, то поиски средств их разрешения и в сфере умов, и в прак­тических областях приобретали всеобщий характер. В слабо подготовленных головах людей идеал социализма засорялся нагромождением массы нелепостей, в результате чего все рож­давшиеся во множестве теории социализма оказывались весьма далекими от науки. К теориям утопическим Маркс, как извест­но, испытывал насмешливо-негативное отношение (он называл их «бараньим» социализмом — socialismmoutonier).

Русские мыслители по-разному восприняли идею социализма. Для историка Н. Т. Грановского она представлялась болезнью века, которая опасна тем, что «не ждет и не ищет помощи ни­откуда». В. Г. Белинский и А. И. Герцен, напротив, надеялись, что из пепла старой цивилизации Европы, подобно фениксу, ро­дится новый порядок вещей, который будет венчать собой пери­од ее тысячелетнего развития. Занимавшиеся текущими вопро­сами и критикой современной жизни западники, в отличие от своих оппонентов-славянофилов, не имели какого-либо ясного идеала гражданского существования. Идеал славянофилов был связан с положительным образом народной политической муд­рости, роль которой неуклонно повышалась. Благодаря этому в поле зрения русской интеллигенции (затем и теоретиков обще­ственного развития) попадает совершенно новый предмет — народ. Многие передовые люди России в середине XIX столетия были охвачены утопическими представлениями о возможностиперехода страны к социализму через преобразование общины с ее коллективистской сущностью. Теоретические основы народ­нической концепции социализма и путей его достижения в ус­ловиях России были разработаны А. И. Герценом, видевшим в русских крестьянах «истинных носителей социализма, прирож­денных коммунистов, в противоположность рабочим стареюще­го, загнивающего европейского Запада, которым приходится лишь искусственно вымучивать из себя социализм» [85, 18, 542]. Эти взгляды были заимствованы у Герцена Бакуниным, а у Бакунина — Ткачевым (на что указывал Ф. Энгельс).

В России, считал, например, Ткачев, победа революции1 бу­дет легкой — в ней нет ни пролетариата, ни буржуазии. Рус­ский народ — в известном смысле народ избранный и таким делают его артельная форма труда, общинная собственность на землю. К социалистической революции он придет раньше, чем это может случиться на Западе, и установит у себя тот Общест­венный строй, о котором мечтают социалисты Западной Евро­пы. Познакомившись с этими рассуждениями, Ф. Энгельс на­звал их «сверхребяческими» и заметил: идеологу русского на­родничества необходимо еще учиться азбуке социализма [85, 18, 541]. Такая наивность в вопросах революционного процесса таила в себе опасность исторического авантюризма.

К 60—70-м годам народничество стало массовой формой идеологии. Представители разных течений народнического дви­жения без особого труда достигали взаимопонимания в оценке ключевых социальных проблем. Их представления совпадали в главном: стране необходимы революционные преобразования. Поэтому и идеалистически мыслящие Лавров и Михайловский и тяготевший к материализму Ткачев в своих теориях отстаи­вали право личности на социальную активность, а в понимании прогресса решающее значение придавали общественному идеа­лу. Движение всех народнических групп шло под общим лозун­гом «Земля и воля». Различия же проявлялись прежде всего в представлениях о средствах достижения цели: Лавров считал главным средством пропагандистскую работу интеллигенции в народе, Бакунин — крестьянские бунты, Ткачев — активные действия революционеров-профессионалов «революционного меньшинства».

К 70-м годам стало обнаруживаться, что представления о социализме, основанные на идеализации патриархальных отно­шений, на вере в легкость победы социализма именно в Рос­сии — стране особых традиций, далеки от научности. Оказа­лось, что эти внешне привлекательные концепции лишены от­четливого видения цели и путей к ней, понимания движущих сил развития общества, его социальной структуры.

Бесперспективность этих взглядов подтверждалась всем дальнейшим ходом событий, особенно когда к 90-м годам рус­ские социалисты были охвачены спорами по вопросу о том, должна ли Россия пройти в своем развитии (и если да, то вкакой мере) стадию капитализма, прежде чем она придет к установлению социалистического строя. Лавров относился к этим спорам как к спекулятивным словопрениям, ибо был убеж­ден, что социалисты России способны одним ударом покончить со всеми бедами: уничтожить крепостничество, самодержавие и капитализм. Он верил лишь в общину и крестьянскую социали­стическую революцию. Таким образом, субъективный характер этих построений стал очевидным в ходе практики, показавшей, что в конце концов при всем различии форм и средств они не­избежно приводят к одному результату — идейному и органи­зационному кризису.

Последние два десятилетия XIX в. отмечены усилением ли­берального крыла народнического движения, действия которого приобрели особую известность в связи с теорией «малых дел» (Я. В. Абрамов, С. Н. Кривенко), использовавшейся для обос­нования реформистской программы и определившей оппортуни­стическую позицию народников по отношению к самодержавию. Отношения между народниками и марксистами вступили в ста­дию открытой конфронтации. В этой идейной борьбе вопрос о природе социализма и путях его достижения был одним из главных. Марксисты выступали против ложной утопической ос­новы народнических теорий вульгарного крестьянского социа­лизма, в которых за теорию выдавались неосуществимые поже­лания «вроде уравнительности землепользования при сохране­нии господства капитала» [78, 13, 144]. Социализм был пред­ставлен здесь как понятие внеклассовое. Крестьянство рассмат­ривалось как наиболее многочисленный и самый активный эле­мент в революции, противостоящий рабочим. В. И. Ленин на­стаивал на том, что подобная трактовка социализма реакцион­на по своей сути.

Предпосылки социализма усматривались народничеством в общинных формах деревенской жизни — кооперации, артели. Они идеализировали общину, придавая этому понятию абсолют­ный смысл. Веря в возможность перехода к социализму через развитие общинных форм, идеологи народничества не замеча­ли, что тем самым они не только не способствовали укреплению общинности как основы социалистических преобразований, а, напротив, подталкивали ее к разрушению [78, 9, 19]. Стреми­тельное развитие в деревне капиталистических отношение раз­веивало последние иллюзии относительно общины как предпо­сылки социализма [7, 191].О

Особое место в русской социологии занимает тема интелли­генции. Она традиционно разрабатывалась всеми поколениями социологов разных направлений. Начиная с писаревского опре­деления интеллигенции как «мыслящего пролетариата», а затем ее трактовки в субъективной социологии как внесословной, над­классовой, социально однородной группы, обладающей специ­фическими духовными качествами и призванной выполнять особую миссию в движении общества к прогрессу, эта тема была одной из основных в русской социологии. Учение Лаврова о «критически мыслящей личности» явилось первой развитой фор­мой самосознания русской интеллигенции. За этим последовали поиски новых подходов: интеллигенцию рассматривают то как особый общественный класс (Е. Лозинский), то как религиоз­но-культурологическую категорию («Вехи»). Появляется аспект, связанный с взаимоотношениями интеллигенции с другими груп­пами и слоями общества. Таким образом формируется пробле­ма «интеллигенция и классы», и все более четкие очертания приобретает исследование социальной структуры общества. Со­циологи, представлявшие самые разные направления, обраща­ются к изучению классовых отношений, выяснению их природы и их роли в истории.

Проблема интеллигенции и социальной структуры общества неразрывно связана с вопросами экономической жизни, вызы­вавшими глубокий интерес у русских социологов начиная с 60-х годов XIX в. Исследования экономической стороны народной жизни, научные дискуссии о влиянии общественной среды па благосостояние людей, статистические разработки были широко распространены. Переведенный на русский язык и изданный в России 1-й том «Капитала» К. Маркса сразу стал библиографи­ческой редкостью. В изданиях 70—80-х годов широко представ­лены труды социолога и экономиста Н. И. Зибера и других ис­следователей экономических сторон быта разных сословий Рос­сии. На рубеже столетий наблюдается заметное повышение ин­тереса к политической истории. В работах социологов того вре­мени и сегодня можно найти немало поучительного.

Крупный блок проблем был связан с исследованием природы и институтов власти. Тщательному анализу подвергались история права, сущность бюрократии, виды государственного уст­ройства и другие явления и состояния общественного порядка, имевшие место в истории разных обществ. В фокусе социологи­ческих исследований оказались явления солидарности (интегра­ции) социальных групп, состояния конфликта (борьбы) между ними (А. И. Ковалевский, Л. И. Петражицкий).

Усиление интереса к политической истории Европы, в част­ности к истории демократий, начиная с эпохи античности, сти­мулировалось потребностью поисков наиболее приемлемого для России политического идеала и в конечном счете желательного режима власти. Характерен разброс мнений историков и социо­логов о преимуществах того или иного политического устройст­ва общества. Если Виппер — твердый сторонник демократии — считал монархию реакционной сказкой, то идеал его старшего современника Ковалевского — «народная монархия». А оценки, которые дал Р. Ю. Виппер Платону и Аристотелю, наделавшие много шума среди ученых, сохраняют свою значимость для со­циолога и сегодня, поскольку тесно связаны с проблемой отно­шения интеллигенции к политике и с выяснением природы охло­кратии [22]. В полемике с немецким историком Моммзеном повопросу об исторических корнях демократии Виппер отстаивал взгляд на монархию как на плод реакционной политики рим­ской олигархии. Моммзен же в той форме монархии, которая родилась в Риме, видел прямую наследницу демократии, что давало ему повод утверждать, что между монархией и демо­кратией существует определенное единство.

В эти же годы идет активное изучение природы бюрократии, исследуются эмбриональные периоды ее развития в Пруссии, Франции, Англии, ее наиболее характерные черты, культурно- историческая миссия («идеи порядка, примиренные со свобо­дой»), возможные формы дальнейшего развития [41].

Задолго до начала первой мировой войны (90-е годы) со­циологи обращаются к проблемам войны и мира (Л. Комаровский), которые затем, на более позднем этапе, уже в период начавшейся войны и после ее окончания, найдут серьезное про­должение в творчестве П. А. Сорокина.

Одной из наиболее широко обсуждаемых на рубеже столе­тий становится тема социального прогресса, давно занимавшая умы историков и философов (Тюрго, Кондорсэ, Кант, Гердер,Сен-Симон, Конт). В русле традиционной позитивистской про­блематики обсуждается принцип постепенности развития. Тща­тельному анализу подвергаются переходные стадии развития общества, отношения между старой и новой эпохой, законы их смены, сосуществования и переплетения старого и нового. Эти идеи проверяются на конкретном материале таких явлений, как движение народных масс, или исторических событий (Париж­ская коммуна). Рабочий вопрос, теория социализма, проблема экономического начала в жизни общества, содержание классо­вых интересов и характер сдвигов, происходящих в обществен­ном сознании, — эти и другие проблемы разрабатываются на основе применения принципа постепенности развития.

На общий ход развития социологии не мог не оказать своего влияния охвативший весь европейский мир кризис культуры, который имел огромное многообразие проявлений. В философии и социологии получила развитие школа «естественного» права, представители которой (И. В. Гессен и др.) настойчиво подчер­кивали свои идеалистические позиции и открытое неприятие всего, что они выражали термином «вакханалия материализма». Часть философов противопоставляют материалистическим уче­ниям концепции «нравственного идеализма», развиваемые в традициях Ланге, Наторпа и др. (П. И. Новгородцев, назвав­ший свою доктрину «системой нравственного идеализма», ут­верждал, что поворот к идеализму всегда предшествует соци­альному прогрессу).

В правоведении под лозунгом отрицания принципов класси­ческого позитивизма объявляется «борьба за идеализм» и на­чинается поход против историзма и социологизма в обществен­ных науках. В центр исследований выдвигается проблема дол­женствования, ее предлагается изучать на основе априорных установок нравственного сознания. Вопросы нравственности рас­сматриваются как самостоятельные и независимые от любых исторических и социологических предпосылок. В среде «легаль­ных марксистов» наблюдается отход от материализма, сопро­вождаемый критикой основ исторического материализма. Уси­ление идеалистических настроений четко прослеживается в ра­боте прессы, в поведении ученых. Так, Московское психологи­ческое общество, созданное в свое время на позитивистской ос­нове Ковалевским и Тимирязевым, начинает, к огорчению своих основателей, эволюционировать в направлении идеализма и анти позитивизма. На позиции откровенного идеализма перешли Н. Я. Грот, Б. Н. Чичерин. Последний открыто провозгласил лозунг борьбы против позитивизма, материализма и социализ­ма. В этих условиях раздавались призывы изучать социальные явления с точки зрения «вечной» этической проблемы. «Постро­ение философской этики как высшего судилища всех человече­ских стремлений и деяний есть, может быть, важнейшая задача современной мысли», — писал в эти дни Бердяев [110, 91—92]. Тот духовный тупик, в котором оказалась культура, был вызван действием в общественной жизни крайне сложных, противоре­чивых тенденций. Известный историк Р. Ю. Випер отмечал «упа­дочнический характер эпохи, ее маразм, отсутствие ясных пер­спектив и идеалов, кризис идей, безуспешность поисков новых ценностей, возрождение давно забытого, казалось бы, давно преодоленного в искусстве, философии, в исторической науке: откровенного идеализма, религии, мистики, символизма, телеологизма, отрицание закономерности и прогресса».Шлооплевы­вание просветительских идеалов демократической общественной мысли [цит. по: Сафронов Б. Г. Историческое мировоззрение Виппера. 1976. С. 146].

Однако в серьезной науке сохранялся интерес к истории культуры, что служило показателем роста ее самосознания. Продолжалась работа по уточнению предмета социологии и ха­рактера ее отношений с другими науками. В. О. Ключевский подчеркивал наличие органической связи между историей и со­циологией: видя в истории истоки «общежительной» природы человека, он считал знание истории необходимым для уяснения общих условий существования человечества.

Изучение проблем теории и истории социологии продолжа­лось в русле традиционной постановки вопросов о ее предмете, методах и задачах. Оно предваряло и подготавливало начав­шийся в 80—90-е годы процесс институционализации социоло­гии. Обсуждался вопрос о соотношении монизма и плюрализ­ма, реализма и номинализма, эволюционизма и функционализ­ма и др. Активизироваласькритика теоретических основ социо­логии, пересматривались гипотезы, теории, эмпирические ре­зультаты, особенно в плане сравнительных характеристик (П. И. Новгородцев, Л. И. Петражицкий и др.); социологи за­метно тяготели к теоретическому синтезу (М. М. Ковалевский).

К началу XX в. многое в русской социологии определилось: большую ясность приобрела общая картина отношений между отдельными направлениями; по мере преодоления кризисных яв­лений происходили значительные изменения в классической по­зитивистской доктрине. Приверженцы позитивизма вновь под­твердили свою верность основополагающим принципам учения Конта, идеям его последователей Милля и Спенсера, но при этом определили задачи социологии в новых исторических ус­ловиях.

В это время началась широкая систематическая разработка социологических проблем на психологической основе, ставшая ведущей тенденцией в мировой науке. В России этот процесс совпал с началом реформ, с усилением в обществе либеральных настроений. Позиции психологизма разделяли представители разных направлений в социологии. Михайловский, Кареев, де Роберти, Хвостов, Петражицкий, Сорокин много сделали для внедрения психологического подхода в социологию. Глубокая психологическая трактовка социальных явлений отличала ис­следования видных правоведов Коркунова, Новгородцева, Кистяковского. Даже декларировавший свою непричастность к психологизму (как направлению) Ковалевский признавал, что настало время, когда социологические исследования не могут оставаться без привлечения психологического материала [65, 1, 25]. А сто работа о государстве (после событий 1905 г. в Рос­сии) свидетельствует о понимании автором тесной связи между социологией и психологией. Трактовка будущего государства здесь основывается на идее расширения «замиренной сферы», что возможно лишь благодаря присущей человеку психологиче­ской особенности — склонности соглашаться с властью над со­бой тех, кто якобы наделен магической способностью управлять природой (т. е. с властью выдающихся личностей).

Увлечение психологическим подходом, естественно, могло сопровождаться его абсолютизацией. Это можно наблюдать в творчестве Кареева, де Роберти и других социологов, в их трак­товках общества как системы сложных взаимодействий, лежа­щих в основе образования «надорганической среды».

Конец века был отмечен бурным ростом психологических: исследований. Социологи выдвигают на первый план «цельную человеческую личность», «физико-психическую особь», субъек­тивные желания, побуждения и т. п. В России в это время ра­ботает целая плеяда ярких ученых-психологов: Н. Я. Грот, М. М. Троицкий, Г. И. Челпанов. Петражицкий и молодой Со­рокин склонны были свести социологию ксвоего рода психо­социологической или прикладной медицине. Бессодержательным «системам морали» Сорокин предпочитал рациональную соци­альную политику, которая будет выполнять функции «индиви­дуальной и общественной этики как теории должного поведе­ния» [135, 1, 42—43] и которая будет «системой рецептуры», указывающей точные средства борьбы с социально-психологическими болезнями, рациональных реформ во всех областях жизни.

Всех представителей психологического направления объеди­няло отрицательное отношение к идеологии марксизма, кото­рый, по их мнению, из-за экономической стороны игнорирует все другие моменты в человеческом существе. Кареев и другие приверженцы психологизма считают, что явления экономичес­кой жизни необходимо объяснять через анализ психических свойств людей. Для Кареева, видевшего в обществе «агрегат психически взаимодействующих индивидов», экономическая жизнь определяется волевыми процессами.

Дедуктивный подход к социальным процессам, сводивший все их многообразие к объяснению на основе заранее сконстру­ированной гипотезы, начинал создавать помехи, что послужило поводом для усиленной критики монизма в социальном позна­нии. В связи с этим принимает отчетливые формы идея единого генетического ряда как объяснительного принципа при обследо­вании эмпирических различий культурно-исторических фактов. Начинает постепенно формироваться база для развития направ­ления генетической социологии.

В это же время продолжается интенсивная разработка про­блемы социального прогресса. Ей был специально посвящен первый том сборника «Новые идеи в социологии» [1913]. Да­леко не случаен факт совпадения словесных формулировок на­званий работ о судьбах России и европейской культуры: «Усло­вия прогресса», «Что такое прогресс?» и т. п. В обзоре теорий и основных проблем прогресса, предпринятом П. Сорокиным [124], выделены наиболее распространенные типы постановки задач и их решений, дана их классификация в соответствии с критерием прогресса. Тесно связано с этой областью исследо­ваний повышение интереса к проблемам философии истории, исторического мировоззрения, теории социального процесса, вопросу о путях развития исторической науки. В основе их раз­работки лежало контовское деление всемирной истории на три стадии. П. Н. Милюков предложил в развитие идеи Конта раз­личать понятия «позитивист» и «контист», поскольку Конт не только дал схему изучения истории, но и основал научное на­правление этой работы. Его теория трех стадий, считает Милю­ков, позволяет на основании сравнения национальных историй вывести общий социальный закон [87, 74]. Кроме того, она мо­жет помочь сформулировать концепцию чередования наций, по­казав «начало, середину и конец каждой из них» и развивая да­лее учение Д. Вико о corsi е ricorsi (о циклах), т. е. о вечном круговороте в истории человечества, который Милюков в своей теории противопоставляет «ходячей аксиоме бесконечного про­гресса» [87, 75].

Заметное влияние на развитие социологии в России оказала и дискуссия по методологии исторического познания, имевшая место в европейской науке в конце XIX в. В центре ее был вопрос о природе исторического знания и характере отношений между теорией и методом. Борьба за «новую историческую на­уку», провозглашенная германским историографом К. Лампрехтом, автором «Истории Германии», корнями своими уходила в предшествующие десятилетия¹ и была главным образом на­правлена против традиционных методов в историографии с це­лью преодоления материалистического подхода к истории. Ан­тимарксистская направленность этого движения была в равной мере присуща как западным, так и российским историкам.

_____________________________________

Для понимании процессов, происходивших в социологии, представляет интерес замечание, сделанное Б. Г. Сафроновым, что уже в 40—60-е годы прошлого века в исторических исследованиях появился социально-экономи­ческий аспект, а создание в 60—70-е годы «новой исторической» школы в политэкономии заметно повлияло на ориентацию исторических исследований (в частности, появляется тенденция к психологизации социальных отноше­ний, усилению культурологического аспекта исторических исследовании и др.) [117].

В последнее десятилетие XIX в. начинается разработка рус­ской наукой историко-культурной проблематики, что способст­вовало формированию предмета новой дисциплины — истори­ческой социологии. Ее задачу В. О. Ключевский определял сле­дующим образом: постижение строения общества, характера тех сил, которыми создается и направляется человеческое общежи­тие. Все же, что связано с исследованием процесса накопления опыта, знаний, формирования потребностей, привычек и созда­ния жизненных удобств, относится к компетенции истории куль­туры и цивилизации [59].

К началу XX в. устанавливается в целом единое понимание предмета социологии как особого рода синтетического знания, восходящего к Платону и Аристотелю и получившего в предше­ствующем столетии систематическое развитие в форме теории, основанной на фактах и цифрах и располагающей своим набо­ром средств и приемов исследования. Состоявшийся в 1912 г. конгресс Международного социологического института зафик­сировал положение, согласно которому социология представля­ет собой особую научную дисциплину, призванную синтезиро­вать конкретное знание и определять причины и ход прогресса человечества. Как отмечалось на конгрессе, социология есть сила на поле практической жизни, направленная на сплочение государства и установление прочной социальной гармонии [66].

В то же время в определении предмета социологии специа­листами не было достигнуто единство: одни видели в ней науку об особом объекте, который не изучается ни одной другой нау­кой; другие — особую форму синтеза и систематизации резуль­татов специальных наук об обществе; третьи — форму знания об общих свойствах социальных явлений. Так, П. А. Сорокин, например, замечал, что социологию можно сравнить с общей биологией, которая своим существованием не мешает свободно­му развитию анатомии, физиологии, эмбриологии, морфологиии других областей биологии. Все многообразие этих точек зрения опиралось на контовское понимание предмета социологии и ее отношений с другими науками. Большинство социологов ни чала века видели задачу социологии в определении сущност­ных признаков общества, в исследовании происхождения и за­кономерностей развития любых социальных явлений, особенно­стей их статики и динамики, условий существования общества и важнейших фаз его развития.