XV.] исторія и миѳологія.

387

Goemagot (въ другихъ мѣстахъ называеашй G-ogmagog), былъ ро- «стомъ въ 12 локтей и могъ выдергивать дубъ какъ орѣховую палку. Однажды, когда была битва, и британды побѣдили толпу гигантовъ и перебили ихъ всѣхъ за исключеніемъ этого самаго огромнаго чудовища, онъ и Кориней вступили въ единоборство, въ которомъ Кориней схватилъ исиолина на руки и побѣжалъ съ нимъ на верпшну утеса, называешіго теперь Го (Hoc), близъ Плимута; оттуда онъ бросилъ великана въ море, отчего—го- воритъ лѣтописецъ—мѣсто это я по сей день именуется „Goema- got's leap" = „Гоэагаготовымъ прыжкомъ". Еакъ ни причудлива зта легенда, найти ея значеніе не представляется затруднитель- нымъ. Существовала мода вести начало народовъ отъ Трои; Брутъ и Кориней были вымышлены для объясненія именъ Бритапт и Корнуэлъса; Гоѳмагошъ или Гогмагоъъ представляетъ библейскихъ Гога и Магога, которые здѣсь слились въ одно лицо и которые въ дреданіи признавались за гигантовъ. Но откуда разсказъ о томъ, что Гогмагогъ былъ брошенъ съ утеса Го, близъ Плимута? Отвѣтъ, довидимому, заключается въ томъ, что въ этомъ мѣстѣ находятъ кости ископаемыхъ животныхъ, именно такихъ, въ кото- рыхъ признавали остатки гигантовъ. Даже въ новѣйшія времена, когда дроизводилиеь раскопки на Го для возведенія укрѣдленій, были найдены огромныя челюсти и зубы, которые общественнымъ мнѣніемъ были тотчасъ же признаны за остатки великана Гогмагога.

Таковы примѣры миѳовъ, наиболѣе достулныхъ цнвилизован- нымъ умамъ новаго времени, такъ какъ они представляютъ дочти одни умозаключенія или догадки относительно того, что могло случиться въ дѣйствительности—догадки, разработанныя съ кар- тинными додробностями, лридающими имъ видъ дѣйствительности. Но для того,чтобы донять другой родъ миѳовъ, мы должны при- вести напгъ умъ въ такое настроеніе, которое чѵждо условіямтъ научнаго разсужденія въ школѣ, но сходно съ тѣмъ, которое вы- зывается разсказами сказокъ въ дѣтской комнатѣ въ сумеркахъ, или чтеніемъ доэтическаго лроизведенія въ лѣсу, въ лѣтній вечеръ. ІІредшествовавдіія главы показали, какъ въ древнія времена к среди людей. чуждъгхъ культурѣ, серьезно вѣрили въ понятія та_: кого рода, которыя среди насъ еще существуютъ толъко какъ произведенія доэтической фантазіи. Когда для первобытнаго фи-

25*

АНТРОііОЛОГІЯ.

лософа явленія окружающаго его міра лучше всего объяснялись допущедіемъвънемъ жизни дрироды, сходной, съ жизнью человѣка, и божественныхъ душъ дрироды, сходныхъ съ человѣческими душами,— тогда солнце казалось ему личнымъ владыкою, гордо восходящимъ по небу утромъ, и въ утомленіи и грусти нисходящимъ въ лод- земный міръ на ночъ; бурное море было страшнымъ богозяъ, гото- вымъ поглотить отважнаго дловца; лѣсные звѣри были наполовину людьми по мысли и рѣчи; даже деревья въ лѣсу были вещественными обиталищами для духовъ, и дровосѣкъ, которому шелестъ ихъ лиетьевъ казался голосами, и ихъ колеблющіяея вѣтви—манящими рукаю, рубилъ ихъ стволы съ полувиновнымъ сознаніемъ совер- шенія убійства. Міръ тогда дредставлялся „такимъ матеріаломъ, изъ котораго творятся грезы"; происходили превращенія тѣла и дереселенія души; человѣкъ или богъ могли обращаться въ звѣря, рѣку или дерево; скалы могли оказываться людьми, лревращед- ными въ камни, и далки—древращенными зіѵіѣями. Такое состояніе мысли быстро исчезаетъ, но суіцествуютъ еще ллемена, и до сего ддя живущія въ немъ, и они локазываютъ, каковъ складъ ума людей, слагающихъ миѳы о дриродѣ. Когда разсказчикъ живетъ въ додобной странѣ грезъ, всякая доэтическая фантазія стано- вится предлогомъ для волдгебной сказки, и хотя (можно было бы думать) онъ долженъ сознавать, что въ немъ работаетъ фантазія и что излагаемыя имъ дриключенія лредставляютъ не совеѣмъ исторію,—однако, когда онъ умеръ, и его разсказы начинаютъ ловторяться дѣвцами и жредами въ теченіе нѣсколькихъ локолѣ- ній, стадовится нелочтительнымъ или даже святотатственнымъ усомниться въ истинѣ его дроизведеній. Такъ было ло всему міру, и греческіе миѳы о великихъ богахъ природы,—миѳы, къ кото- рымъ Іісенофанъ и Анаксагоръ отважйлись отнестись съ недовѣ- ріемъ, имѣвшимъ столь дурныя послѣдствія для нихъ—были такими же издѣліями, какъ и миѳы современныхъ варваровъ въ родѣ островитянъ Южнаго океана. Разсмотримъ нѣсколько миѳовъ о лриродѣ, избирая такіе. которые наиболѣе лрозрачно доказы- ваютъ, какимъ образомъ они дроизошли.

Таитійцы разсказываютъ о своемъ богѣ моря, Гиро, что однажды, когда его доклодникй длыли ло океану, онъ былъ убаюканъ и засдулъ въ пещерѣ въ глубидѣ водъ; тогда богъ вѣтра лоднялъ

исторія и миѳологія.

389

.яростную бурю, чтобы разрупшть челнокъ, но пловцы молились Гиро, пока послѣдній не поднялся на поверхяость и не ути- шилъ бури, послѣ чего поклонники его благополучно достягли до пристани. Подобнымъ же образомъ y Гомера богъ моря Посей- донъ, живущій въ дещерахъ океана, спускаетъ вѣтры, чтобы бро- сать яо ревущимъ волнамъ утлую ладью Одиссея, пока не является на его спасеніе Ино, которая повелѣваетъ ему раздѣться ж плыть къ Феакскому берегу. Оба разсказа представляютъ словесныя кар- тины бурнаго моря, яереданныя языкомъ миѳа о природѣ, только съ различными оборотами мысли. Новозеландцы разсказываютъ о Мауи, заігирающемъ всѣ вѣтры, кромѣ одного дикаго западнаго вѣтра, который онъ не можетъ поймать, чтобы запереть въ пе- щерѣ при помощи приваленнаго къ ея входу больпіого камня; все, что онъ можетъ сдѣлать, это—пригонять его домой только по вре- менамъ, и тогда западный вѣтеръ скрывается въ пещерѣ и на время умираетъ. Все это— миѳическое описаніе иогоды, означаю- щее, что другіе вѣтры дуютъ только по временамъ, западный же вѣтеръ господствуетъ и силенъ. Эти иовозеландцы яикогда не слы- хали о классическомъ миѳѣ Эола и пещеры вѣтровъ, a между тѣмъ какъ близко подошля они къ той же самой миѳической картияѣ, предполагающей, что вѣтры выходятъ изъ подобныхъ отдутинъ на бокахъ горъ. Вестъ-индскіе негры разсказываютъ о великой ссорѣ между Огнемъ и Водою, какъ огонь медленно подопгелъ, ■былъ остановленъ потокомъ, пока не позвалъ къ себѣ на помощь вѣтеръ, который понесъ его черезъ все, и тогца послѣдовалъ ве- ликій бой, на который богъ смотрѣлъ изъ-за своего облачяаго занавѣса. Нѣтъ никакого вѣроятія, чтобы эти негры рабы когда- либо слышали о двадцать яервой пѣснѣ Иліады, откуда они могли бы узнать, какъ тоже древнее состязаніе стихій описывается въ формѣ великой битвы между богомъ огня и рѣками, когда на помощь огню были посланы вѣтры, помчавшіе свирѣпое пламя впередъ, и угри и другія рыбы прятались туда и сюда, почув- гтвовавъ на себѣ палящее дыханіе огненныхъ языковъ.

Полосы свѣта, испускаемыя солнцемъ черезъ промежутки между облаками, довидимому, поразили людей въ Еврояѣ своимъ сход- ствомъ съ веревкою, перекинутою черезъ блокъ въ старинныхъ колодцахъ съ бадьею, ибо это явленіе яа яародномъ языкѣ назы-

антроііологія.

вается „солнде тянетъ воду". Полинезійды также усматриваютъ сходство лучей съ веревками, и долагаютъ, что солнце лрикрѣл- лено ими; они разсказываютъ миѳъ о томъ, какъ солнце нѣкогда двигалось по небу быстрѣе, лока одинъ богъ не лоетавилъ на горизонтѣ силка, и не поймалъ солнде во время восхода, такъ что въ настоящее время оно движется по назначенному ему ежедневному дути медленно и въ дутахъ. Англійское выраже- ніе, что солнце „проглатывается ночью", въ настоящее время дредставляетъ только метафору, но оно выражаетъ понятіе, ко- торое въ древнія и варварскія времена принималось людьми въ болѣе прямомъ смыслѣ. Маорисы выработали его въ разсказъ о смерти своего божественнаго героя Мауи. Вы можете видѣть,— говорятъ они, — прародительницу Мауи, великую женщину-ночь, сверкающую и какъ бы закрывающуюся и открывающуюся на го- ризонтѣ, гдѣ сходятся небо и море; Мауи вползъ въ ея тѣло и прошелъ бы черезъ него безъ всякаго вреда, но какъ разъ въ этотъ мигъ маленькая мухоловка, Tiwakawaka, вылетѣла со сво- имъ веселъшъ пѣніемъ, разбудила ночь, и послѣдняя пожрала Мауи. Что это дѣйствительно миѳъ о закатѣ солнца, умирающаго дри догруженіи въ мракъ, доказывается удоминаніемъ птиды, ко- торая имѣетъ особенность дѣть на солнечномъ закатѣ. Изъ всѣхъ миѳовъ о лриродѣ, существующихъ на свѣтѣ, немногіе распро- странены столь тироко, какъ миѳы о днѣ д ночи, гдѣ, съ миѳи- ческою вѣрностью, ложранныя жертвы впослѣдствіи извергаются обратло иля освобождаются. Зулусскій разсказъ одисываетъ чрево чудовища въ видѣ страны, гдѣ есть холмы и дома, и скотъ, и живые людд, и когда чудовище растрескивается, всѣ созданія выхо- дятъ изъ мрака; лри чемъ, съ вѣрно-лодмѣченною чертою природы, локазывающею, что разсказчикъ думаетъ о зарѣ, дѣтухъ выходитъ дервый, крича: „киЫІиЫІ я вижу свѣтъ!" Нашъ англійскій варіантъ древняго миѳа лредставляетъ дѣтская сказка о Красной Шадочкѣ. но она ислорчена опусканіемъ конца (который лучше сохраненъ нѣмедкими няньками), согласно которому, когда охотникъ распо- ролъ брюхо спящеяу волку, изъ него вышла згаленькая дѣвочка въ своемъ красномъ атласномъ ллатьѣ, здравая и невредимая.

ІІодобныя лсторіи фантастичны, но воображеніе миеослагателей можетъ идти еще далѣе. До сихъ поръ одисанныя нами миниче-

391

скія личяости оказывались видимыми предметами, въ родѣ солнца, или, по крайней мѣрѣ, чѣмъ-нибудъ доступнымъ нашимъ чувствамъ и соетавлявшимъ нѣчто реальное, въ родѣ вѣтра или дня. Но когда иоэтъ увлекается своимъ построеніемъ миѳа, то все, чтб онъ въ состояніи выразить существнтельнымъ, и къ чему онъ можетъ при- бавить глаголъ, все это можетъ быть разсматриваемо имъ какъ личность. Еели онъ можетъ сказать: лѣто приходитъ, сонъ осѣ- няетъ людей, надежда возникаетъ, еправедливость требуетъ, то онъ можетъ выставить лѣто и сонъ_ѵ надежду и справедливость въ видѣ человѣческихъ фигуръ, одѣть ихъ и заставить ходить и говорить. Такимъ образомъ, составленію миѳа способствуетъ то, что профессоръ МаЕсъ Мюллеръ назвалъ „болѣзныо языка". Это, однако, не все. Въ послѣдней главѣ мы видѣли, ЕаЕъ понятіе о душѣ или духѣ помогаетъ людямъ приходить къ понятію о при- чинѣ. Когда причина чего-нибудь представляется уму первобытныхъ людей въ видѣ духа или души, то этой причинѣ или духѵ лѣта, сна, надежды и справедливости легко полѵчить форму личности. He зная этого, невозможно понимать надлежащимъ образомъ ста ринную поэзію. Гомеръ могъ воображать на поляхъ битвы страш- ную Керъ, фигура Еоторой была изображеыа на щитѣ Ахиллеса, съ наброшенною на плечи окровавленною одеждою, въ то время, когда она схватила смертельно раненаго воина, или тащила тѣло за цоги изъ сражающейся толпы. Это существо представляетъ не тольео реализированное слово, но еще олицетворяемую причину, духа-причину, почему убитъ одинъ воинъ, a не дрѵгой. Понятіе о немъ настолшо распространено въ арійской миѳологіи, что оно по- является снова y норманновъ, гдѣ Одинъ въ каждую битву посы- лаетъ дѣвъ, прислуживающихъ духамъ героевъ на пиртествахъ въ Валгаллѣ и наполняющихъ имъ Еубки пивожъ; эти дѣвы-Валки- ріи, Еоторыя руководятъ побѣдою и избираютъ тѣхъ воиновъ, Е0- торые должяы яасть. Другая, хорошо извѣстная группа миѳовъ, поЕазываетъ, ЕаЕЪ въ умахъ древнихъ людей личную форму прини- мало то, что намъ, людямъ новаго времеяи, представляется только понятіемъ, выраженнымъ въ словѣ. Въ классическихъ Енигахъ Гредіи и Рима мы читаемъ о трехъ пряхахъ судьбы, о Мойрахъ или Паряахъ, и ихъ скандинавсЕІе двойники появляются въ Эддѣ въ видѣ трехъ мѵдрыхъ женщинъ, живущихъ близь источника

АНТРОПОЛОИЯ.

[гл.

находящагося подъ міровымъ ясенемъ йгдразиломъ, въ видѣ Норнъ, опредѣляющихъ жизнь людей. Объясненіе этихъ трехъ миѳическихъ существъ заключается въ томъ, что они олицетво- ряютъ прошедшее, настоящее и будущее, какъ показываютъ са- мыя имена, которыя они носятъ: „было", „есть" и „будетъ" ( Urdhr, Verdhandi, Sküld).

Сказанія постоянно измѣняютъ и утрачиваютъ свое значеніе, и изъ вѣка въ вѣкъ новые пѣвцы и разсказчики перелагаютъ древніе миѳы въ новыя формы, чтобьг приспособить ихъ къ но- вымъ слушателямъ. ІІрияимая въ соображеніе, какъ такимъ пу- темъ растутъ и измѣряются сказанія, можно ожидать, что столь же часто источники ихъ могутъ безвозвратно утратиться, какъ и сохраниться. Хотя, какъ это мы видѣли, нерѣдко можно найти эти источники, однако подобное исканіе должно производиться съ осторожностью. Остроумные авторы слишкомъ склонны сразу опре- дѣлить мяѳическій источникъ всякой сказки, точно это можетъ быть сдѣлано при помощи ловкаго угадыванія. Даже въ томъ слѵ- чаѣ, когда предъ нами какая-нмбудь безсмыслица, никогда не дре- тендовавшая яа какое-нибудь иноЙ значеніе, иной истолкователь оказывается способяымъ подыскать для нея серьезное проис- хожденіе. Такъ, одинъ ученый, но слишкомъ отважный миѳологъ объявляетъ, что наша извѣстная дѣтская присказка „корова прыг- нула черезъ луяу" представляетъ остатокъ древняго миѳа о при- родѣ, описывающаго въ видѣ коровы облако, застилающее луну. Толкованіе миѳовъ положительно требуетъ не однѣхъ простыхъ догадокъ; должны существовать причины, почему данная догадка болѣе вѣроятна, нежели любая другая. Миѳы о созвѣздіяхъ, соединяя въ себѣ названіе предзіета съ его дриродой, слу- жатъ образцами мяѳа въ дростомъ его значеніи. Среди Пле- ядъ сестеръ Мероду трудно увидѣть, и миѳъ объясняетъ это тѣмъ, что она дрячется, стыдясь своего смертнаго мужа. Эти Плеяды изгоняются внизъ къ Океану охотникомъ Оріо- номъ, который самъ исчезаетъ въ свѣтѣ Зари, увлекаемый, какъ говорится y Гомера, розояерстой Эосъ. Мы можемъ из- брать другой примѣръ изъ миеологіи Индіи,—сказаніе о Ваманѣ, крошечномъ брахманѣ, который, чтобы наказать гордость царя Бали, проситъ y него столько земли, сколько онъ можетъ отмѣ-

исторія и миѳологія.

393

рить въ три шага, но когда эта милость дарована, карликъ при- яимаетъ исполинскія формы Вишну, и шагнувъ однимъ шагомъ че- резъ землю, другимъ черезъ воздухъ к третьимъ черезъ небо, из- гоняетъ Вали въ адскія области, гдѣ онъ царствуетъ до сихъ поръ. Эта самая замѣчательная изъ всѣхъ сказокъ о Мальчикѣ съ лаль- чтъ, какъ кажется, представляетъ дѣйствительно миѳъ о солнцѣ, іюторое поднимается маленькимъ кружкомъ на горизонтѣ, затѣмъ разростается въ своемъ величіи и силѣ и проходитъ по всей все- ленной. Потому что Вамана, „карликъ", представляетъ одно изъ воплощеній Вишну, a Вмшну былъ иервоначально солнцемъ. Въ свяіценныхъ пѣсняхъ Веды представленіе о его трехъ шагахъ можетъ быть найдено ранѣе, чѣмъ оно разрослось въ сказаніе, и когда оно было еще только поэтическою метафорою солнца, про- текаюіцаго воздушныя сферы въ три шага. „Вишну перепгелъ (землю), трижды поставилъ онъ свою ногу; земля была сокрушена подъ его пыльнымъ шагомъ. Три шага отсюда сдѣлалъ Вишну, невредимый хранитель, поддерживающій святыню".

Остается посмотрѣть, какъ распространяются миѳы. Ііогда бы ни разсказывалось интересное сказаніе—дѣйствительное или при- думанное, все равно — оно становится частью запаса разсказчика, который вставляетъ въ разсказъ всякое новое яодходящее имя и часто успѣваетъ укоренить его не только въ народномъ сказаніи, но даже и въ исторіи. Существуетъ отрывокъ изъ Демарата, со- храненный въ собраяіи Стобея, гдѣ разсказывается съ греческими именамн, въ качествѣ эпизода изъ исторіи Аркадіи, величавое ска- заніе, которому мы научились какъ событію изъ римской исторіи, сказаніе о Гораціяхъ и Куріаціяхъ. Повидимому, римская исторія только позаимствовала его изъ болѣе ранвяго разсказа, точно такъ какъ новѣйшая швейцарская исторія позаимствовала изъ болѣе древняго народнаго сказанія свою легенду о стрѣлкѣ изъ лука и яблокѣ, чтобы изукрасить своего національнаго героя Телля. Чтобы показать, какъ легенда составляется изъ многихъ историческихъ и миѳическихъ источниковъ сразу, разложимъ на части одну изъ знаменитыхъ дѣтскихъ сказокъ Европы—Синяя борода былъ исто- рическое лидо. Зто былъ Жиль-де-Ретцъ, сіэръ де-Лаваль, мар- шалъ Франдіи, получнвшій прозвище Синей Бороды вслѣдствіе того, что борода y него имѣла черно-синій отливъ. Будучи убѣж-

АНТРОііОЛОГІЯ.

денъ однимъ итальяяскимъ алхимикомъ, что силы его могутъ быть возстановлены куланіемъ въ крови маленышхъ дѣтей, онъ, ради этой отвратительной цѣли, заманивалъ множество дѣтей въ свой за-мокъ Шантри на Луарѣ, развалдны котораго видны и въ на- стоящее время. Наконецъ, страшныя додозрѣнія доселянъ насчетъ того, что лроиеходило, были доказаны, и это чудовище было сож- жедо на кострѣ въ Нантѣ въ 1440 году. Во всемъ этомъ, одна- ко, нѣтъ ни слова объ умерщвленныхъ имъ женахъ. Дѣйствитель- но историческій Синяя Борода, какъ чудовищный убійда, лови- димому унаслѣдовалъ древнюю сказку, касающѵюся женоубійцы бретонской легенды, Еомора лроклятаго, графа ІІоэрекаго, имя и дѣянія котораго легендарныя лѣтолиси относятъ ко времени лри- близительно за тысячу лѣтъ ранѣе, и который описываетс-я ими какъ узурпаторъ и тиранъ, женившійся множество разъ и убивав- шій одну жену за другою, лока, наконецъ когда онъ убилъ пре- красную Трифину, его настигла месть и онъ былъ разбитъ и убитъ рукою законнаго владѣльца. He легко сказать, дредставляетъ ли это варіантъ какого нибудь еще болѣе древняго сказанія, или есть какое нибудъ иеторическое основаніе для всего этого; еели бы Ген- рихъ YI1I англійскій жилъ въ то время, додобная легенда могла- бы окружить его имя. Другія черты новѣйшаго Синей Бороды по- являются уже въ исторіи Трифины,—какова ея посылка за домощью къ своимъ родственникамъ, когда она узнаетъ объ опасности, ей грозящей, и ея открытіе умерщвленія прежнихъ женъ. Послѣднее, влрочемъ, лроисходитъ ле такъ, какъ въ новѣйшей формѣ легенды; Трифина сдускается въ часовню ломолиться въ часъ одасности. и здѣеь передъ нею открываются гробниды четырехъ умерщвлен- ныхъ женъ, л ихъ тѣла доднимаются изъ гробовъ, при чемъ каж- дая держитъ въ рукахъ ножъ, или веревку, или другое орѵжіе, которымъ она была лишена жизни. Вмѣсто этой энёргической ужасающей сдены, современный варіантъ вноситъ давно знакомый эпизодъ о задретной комнатѣ, который издавна составлялъ соб- ственность разсказчиковъ для дусканія его въ ходъ въ додходя- щдхъ случаяхъ, и который можно найти въ „Арабскихъ ночахъ". Старинная легенда о Трифинѣ имѣетъ характерлстическій конедъ. Мѵжъ-злодѣй гонится за Трифиною въ лѣсъ и отрубаетъ ей тамъ голову, но святой Гильдасъ лриказываетъ ея тѣлу нести голову

исторія и миѳологія.

395

обратяо въ замокъ Комора, который онъ разрушаетъ, бросивъ въ вего горсть песку, затѣмъ онъ снова приставляетъ голову Три- финѣ, и она удаляется въ монастырь провести тамъ остатокъ сво- ихъ дней. Разсказчики позднѣйшихъ временъ предяочли болѣе ве- еелое, хотя и болѣе пошлое окончаніе.

Только что приведенная легенда съ чудесами возвращаетъ насъ снова къ историческому употребленію миѳа, о чемъ говори- лось выше въ этой главѣ. Разсказъ о св. Гильдасѣ, который ве- детъ прекрасную Трифину обратно въ замокъ съ ея головою въ рукахъ, ж потомъ приставляетъ ей голову къ плечамъ — вошелъ въ исторію. Онъ свидѣтельствуетъ объ умственномъ складѣ того вѣка, когда счяталось весьма назидательнымъ разсказывать о по- добныхъ чудесахъ, совершонныхъ святыми людьми, такъ какъ тогда вѣрили, что святые люди могутъ дѣйствительно творить ихъ. Древніе разсказы, представляющіеся нелѣпыми нашему уму, могутъ- такимъ образомъ имѣть историческую цѣну, указывая на тѣ вре- мена, когда ихъ составляли вслѣдствіе того, что они ечитались возможными. Это вѣрно даже относительно басенъ Эзопа. При томъ состояніи мысли, когда вѣрятъ, что человѣческія дуяш могутъ жить въ тѣлахъ животныхъ, когда волкъ можетъ имѣть въ себѣ душу нашего врага, или когда нашъ дѣдъ можетъ ползать на очагѣ въ тѣлѣ какой-нибудь змѣи—разсказы о животныхъ, ода- ренныхъразумомъ, представляются самымиразумными. У буддистовъ,. гдѣ разсказы о звѣряхъ рано иревратились въ нравственныя басни_г они передаются, какъ сказанія о нногочисленныхъ рожденіяхъ или иереселеніяхъ въ разныя тѣла великаго основателя религіи. Самъ Будда, въ тѣлѣ птицы, вынулъ кость изъ пасти льва и былъ воз- награжденъ за это сообщеніемъ, что онъ долженъ почесть себя счастливымъ, отдѣлавшись столь легко. Будда же, рожденный въ- тѣлѣ крестьянина, слуталъ рѣчь осла въ львиной ткурѣ и ска- залъ ему, что онъ только оселъ. Что все это кажется для милліоновъ людей частью священнаго для нихъ писанія—дредставляетъ крайне интересный фактъ при изученіи цивилизацш, предостерегая насъ отъ пренебреженія къ какому нибудь разсказу, какъ неимѣющему цѣны только потому, что онъ получилъ форму миѳа. Для понима- нія мыслей народовъ прежняго міра ихъ миѳы говорятъ намъ весьма мяого, что врядъ ли могло быть узнано изъ ихъ исторш.