Глава 2. 4. Война как «гигиена мира»

М. Ю. Маркасов отмечает: «В «Штатской шрапнели» Маяковский провозглашает насилие обязательной формой государственного становления: каждое насилие в истории - шаг к совершенству, шаг к идеальному государству [17, Т. 11, С. 32], а впоследствии насилие, становящееся политической тактикой революционной власти, эстетизируется Маяковским, и эта эстетизация в поэтике автора проявляется в разнообразных своих формах» [14]. К примеру, Маяковский писал:

«…Разве в этакое время слово «демократ»

набредет какой головке дурьей!?

Если бить, так чтоб под ним панель была мокра:

Ключ побед – в железной диктатуре» [17, Т. 6, С. 200].

Идея, заключающаяся в достижении благоденствия и процветания общества (или его отдельного класса) посредством насилия является, сколько антигуманной по своей сути, столько и утопичной, ведь, как гласит народная мудрость, – на чужом несчастье счастья не построишь. Однако и Маринетти, и Маяковский рисовали в своем воображении мир на костях и призывали своими произведениями к его реализации.

Связь войны с футуристической литературой была, как известно, обусловлена влиянием именно воспевавшего войну Маринетти, провозглашавшего: «Мы считаем превзойденной и превосходимой гипотезу дружеского слияния народов и принимаем только одну гигиену для мира: войну» [12, С. 65]. Что касается первой части этого крайне радикального милитаристского заявления, то Маяковский усматривал в недалекой перспективе такое слияние народов, веря в победу коммунизма в мировом масштабе: «Мы – на 7 лет ближе к мировой коммуне!» [17, Т. 6, С. 68]. Причина расхождений во взглядах футуристов касательно этого вопроса ясна – она заключается в политической подоплеке их творчества. Итальянские футуристы пропагандировали первую в мире модель национального фашизма, русские «будетляне» с Маяковским во главе - первую в мире модель интернационального коммунизма (в начале 1920-х годов - еще с надеждой на «мировую революцию») [18].

Вторая же часть вышеуказанного высказывания находит свое ясное отражение в творчестве В. В. Маяковского. В поэме «Война и мир» (1915-1916) Маяковский описал войну именно как гигиену планеты от людей, погрязших в разврате, чревоугодии, пьянстве и праздности. Он писал:

«...и стало невыносимо ясно:

если не собрать людей пучками рот,

не взять и не взрезать людям вены -

зараженная земля

сама умрет…» [17, Т. 1, С. 218].

В финале поэмы, после проведения ужасных «гигиенических» мер, человечество возрождается, очищается и преображается качественно и количественно:

«…Большими глазами землю обводит

человек.

Растет,

главою гор достиг» [17, Т. 1, С. 237].

Таким образом, война является не только «гигиеной», но и некой движущей силой в эволюции человека, и эта эволюция, согласно утопическим взглядам футуристов, порождает человека сильного, независимого, могущественного, словом – намного лучшего, чем простой смертный начала XX века.

Здесь же, в конце поэмы встречается прямая отсылка читателя к «отцу футуризма»: «в каждом юноше порох Маринетти…» [17, Т. 1, С. 240]. Эти слова Маяковского касаются нового человека, и поэт видит его непременно футуристом, «зажженным» идеями Маринетти, как и сам Маяковский.

В поэме «150 000 000» (1919-1920) Маяковский снова настаивает на мировом масштабе единения людей («Новую найдем Россию. Всехсветную!» [17, Т. 2, С. 117]), уже конкретно указывая на то, что объединяющим силой выступит Компартия. По Маяковскому, «миллионы, миллионы трудящихся, миллионы работающих и служащих», «слитых» в одного единого «Ивана» - символ пролетарской России, очистят мир от американского зла буржуев, окруживших себя уютом, комфортом, проводящих дни в покое, развлечениях и праздности, посредством опять-таки войны:

«Время

в бои

тело носить»

«Пули, погуще!

По оробелым!

В гущу бегущим

грянь, парабеллум!» [17, Т. 2, С. 124]

Планета в поэме для Маяковского четко делится на два враждующих лагеря – «красных» и «белых»: «земной шар самый на две раскололся полушарий половины… объявлен был «чемпионат всемирной классовой борьбы!» [17, Т. 2, С. 149]. В результате фантастической битвы «футуристы прошлое разгромили», «Будущее наступило! Будущее победитель!», «красные» восторжествовали и на земле наступил утопический рай, свидетелями которого пожелали стать даже марсиане, слетевшись на праздник коммунизма в «год с нескончаемыми нулями».

Следует отметить, что если у Маринетти, который прямо заявлял о ненависти к германской расе, в основе милитаристских агитаций лежала идея фашизма, то литературный милитаризм Маяковского носил политическую окраску, выражающуюся в воспевании правоты пролетариата как класса, что дает этому классу, по мнению автора, привилегию истреблять людей, не разделяющих убеждения коммунистов. Советский футурист писал:

«Довольно!

Превратим

войну народов

в гражданскую войну! [17, Т. 6, С. 185]

Довольно

разгромов,

смертей и ран,

у наций

нет

никакой вины.

Против

буржуазии всех стран

подымем

знамя

гражданской войны!» [17, Т. 6, С. 186]

Разжигая гражданскую войну, поэт использовал известный лозунг революционной армии Франции времен буржуазной революции XVIII века, ставший крылатой фразой: «Мир хижинам, война, война, война дворцам!». Она как нельзя лучше выражала враждебную позицию нищего пролетариата начала века, а также футуристическую ненависть Маяковского к прошлому.

Следует отметить, что в «150 000 000» также затрагивается идея о ненависти к прошлому, мало того, не просто к литературным предшественникам и традициям, а к старшему поколению. Итальянский футурист не раз отмечал, что новое, футуристское поколение молодежи вправе избавляться от пожилых людей, мешающих прогрессу и являющихся, по Маринетти, лишь обузой. Маяковский в «150 000 000» был солидарен с ним, выведя в ходе «гигиенических» мер формулу: «Стар – убивать» [17, Т. 2, С. 125].

Однако, вспоминая фразу из поэмы «Война и мир» «каждый, ненужный даже, должен жить» [17, Т. 1, С. 213], возникает мысль о несколько противоречивом отношении Маяковского к убийству в ходе войны. Если Маринетти крайне радикально относился к человеку, ни во что не ставя ценность его жизни и призывая жертвовать ею во имя прогресса, то у Маяковского все же прослеживается более гуманистический подход. И хотя в контексте одобрения им войны говорить о гуманизме довольно абсурдно, все же он порой проявлялся в строках поэта.

ВЫВОДЫ

Итак, делая вывод к настоящей работе, мы констатируем, что в ходе исследования творчества В. В. Маяковского и Ф. Т. Маринетти мы пришли к заключению о безусловном влиянии трудов итальянского футуриста на творческое сознание советского писателя. Нами выявлены четкие параллели утопических компонентов в творчестве итальянского и русского футуристов. Среди них – соответствующие идеи борьбы с традицией и культом прошлого в литературе, могущества воли человека будущего и его способности к полету, уничтожения материй времени и пространства, идея регуляции природных явлений, а также идея войны как «гигиены мира».

Однако, при всем влиянии на В. В. Маяковского идей вождя итальянского футуризма, мы констатируем тот факт, что советский писатель по-своему понимал рассмотренные нами утопические идеи по причинам своеобразно-авторской творческой позиции, а также пролетарской, а, впоследствии, партийной идеологии. Речь идет о положительном отношении советского писателя к «гигиеническим» мерам войны, но не мировой и националистической, как у Маринетти, а гражданской и классовой, войны во имя свободы пролетариата, что предполагало, по мнению Маяковского, возможность братского слияния народов, что отрицалось в проектах Маринетти. Также у В. В. Маяковского наблюдается иной подход к идее регуляции природы: если у Маринетти ключевую роль играет электрическая энергия, и в этом усматривается пророческое предвидение итальянского футуриста, то у советского писателя движущей силой управления окружающей средой является едва ли не всемогущая воля человека будущего, а также примитивные по своему устройству, и поэтому не отвечающие адекватно миссии, возложенной на них, технические устройства. Та же фантастически «закаленная» сила воли, по Маяковскому, открывает для человека будущего возможность полета, не требуя для этого ничего более, кроме «концентрированного хотения». У Маринетти и в этом вопросе усматривается большая доля практичного реализма – он отводит важное место науке в достижении человеком будущего антигравитационных возможностей.

Обращаясь к работе годичной давности, посвященной влиянию на творчество В. В. Маяковского «Философии общего дела» Н. Ф. Федорова, мы приходим к выводу, что на творческое сознание советского футуриста не в меньшей, а, вполне вероятно, что даже в большей степени, чем труд русского философа-космиста, повлияли манифесты Ф. Т. Маринетти. В свете этого заключения возникает мысль о возможных перспективах дальнейшей научной работы по поиску иных истоков утопического в творчестве

В. В. Маяковского.