Андреев, ю.В. Архаическая Спарта: культура и политика / ю.В. Андреев // вди. - 1987. - № 4. – с. 70-76, 82-85

Спарта – одно из самых старинных государств древности. Уже сама ее история заключает в себе парадокс, поражающий даже не особенно вдумчивого наблюдателя. В самом деле, находясь в зените могущества и пользуясь благодаря своему огромному военному потенциалу и удивительной стабильности политической системы почти непререкаемым международным авторитетом, это государство пребывало тем не менее в состоянии затяжного экономического застоя, свело к минимуму все контакты с внешнем миром и, казалось, было обречено на абсолютное творческое бесплодие во всех сферах культурной деятельности. После Алкмана и Тиртея, живших в VII в. до н.э., Спарта не дала миру больше ни одного сколько-нибудь известного поэта, философа, ученого или оратора. Греческие историки усматривают в этой странной ситуации результат сознательного выбора самих спартанцев, добровольно подчинившихся тягостному, но мудрому решению своего великого законодателя Ликурга.

В течение длительного времени Спарта и законы Ликурга оставались неразделимыми понятиями. В законодательстве Ликурга древние видели краеугольный камень спартанской государственной системы. Сам акт законодательства, к какому бы времени его ни относили, воспринимался как важнейшее событие во всей истории Спарты, а своеобразие ее общественного и политического строя ставилось в прямую зависимость от божественной мудрости законодателя, его сверхчеловеческой изобретательности и хитроумия. В соответствии с этим вся ранняя история Спарты (до начала греко-персидских войн) делилась на период смут и беззакония и период установленного Ликургом «благозакония». Этой схемы придерживались уже Геродот и Фукидид, а за ними и многие историки более позднего времени.

Историческая наука нового времени подвергла предание о великом законодателе беспощадному критическому анализу, не оставив буквально камня на камне от всей посвященной ему античной традиции… Сохранившееся в нескольких вариантах жизнеописание спартанского законодателя расценивали как позднюю рационалистическую переработку мифа о древнем лаконском божестве Ликурге. Античная традиция засвидетельствовала существование в Спарте особого культа Ликурга. Отталкиваясь от этого факта, делали вывод, что бог Ликург предшествовал человеку Ликургу. Отношение к Ликургу как к реальной исторической личности расценивалось многими как явная нелепость… Покончив c великим законодателем, приверженцы гиперкритического направления, естественно, должны были поставить под сомнение и сам факт законодательства, как поворотный момент в истории Спарты… Мысль о реликтовом характере спартанских институтов, об их глубокой генетической связи с различными формами и видами первобытной социальной организации широко распространилась в научной литературе первых десятитилетий XX в.…

Благодаря упорной работе нескольких поколений исследователей ранняя история Спарты была в значительной мере демифологизирована. Ореол загадочности, окружавший в древности «государство Ликурга» начал постепенно рассеиваться. Однако на этом пути были и свои потери. Дальнейшая разработка спартанской темы показала, что ясность, которую, казалось бы удалось внести в этот круг вопросов, во многом достигнута за счет упрощения сложной диалектики реальных исторических процессов. В сущности, на месте одной схемы, выводившей спартанское государство со всеми его законами и учреждениями в уже готовом виде из головы великого законодателя, была поставлена другая схема, согласно которой общественный и государственный строй Спарты возник абсолютно самопроизвольно, без чьего-либо постороннего вмешательства, в результате постепенной адаптации племенной общины завоевателей в условиях хронической военной опасности. Приверженцы этой схемы были уверены, что Спарта очень рано, практически еще до Мессенских войн, как бы выпала из общего русла истории Греции и превратилась в особый, наглухо изолированный от всего остального греческого мира микрокосм.

Между тем, еще в начале нынешнего столетия стали известны некоторые новые факты, которые при внимательном ознакомлении с ними породили настоятельную потребность в пересмотре сложившихся представлений о древнейшем периоде истории Спарты и вместе с тем послужили поводом к частичной реабилитации античного предания о законодательстве Ликурга. Непосредственным толчком, вызвавшим эту реабилитацию стали сенсационные открытия, сделанные в 1906-1910 гг. английской археологической экспедицией. Исследовали святилище Артемиды Орфии – один из самых древних спартанских храмов. Во время раскопок было обнаружено множество художественных изделий лаконского производства, датируемых преимущественно VII-VI вв. до н.э. Среди них – замечательные образцы расписной керамики, лишь немногим уступавшие лучшим произведениям коринфских и афинских мастеров того же времени, уникальные, нигде больше не встречающиеся терракотовые маски; разнообразные предметы, изготовленные из бронзы, золота, янтаря и слоновой кости. Весь этот материал наглядно свидетельствовал о том, что архаическая Спарта может считаться одним из самых значительных центров художественного ремесла тогдашней Греции. В то же время в большинстве своем находки, сделанные в святилище, совершенно не вяжутся с обычными представлениями о суровом и аскетическом образе жизни спартиатов, о почти абсолютной изоляции их государства от остального мира. Объяснить это странное противоречие можно было, лишь предположив, что в VII-VI вв., т.е. в то время, к которому относится основная часть археологического материала, нивелирующий механизм «законов Ликурга» еще не был пущен в ход и социально-экономическое и культурное развитие Спарты шло в общем по тому же самому руслу, что и развитие большинства греческих государств… В какой-то степени эту догадку подтверждают и свидетельства древнейших спартанских поэтов, особенно Алкмана. В дошедших от него отрывках изображается житейский уклад, еще весьма далекий от казарменного аскетизма классической Спарты.

Высшей точки эволюция лаконской художественной школы достигла в первой половине VI в. Затем начинается быстрый и внешне ничем не мотивированный упадок. Заметно снижается качество ремесленных изделий, ухудшается художественная отделка. В то же время сокращается экспорт ремесленной продукции за пределы Спарты; в самой Лаконии почти совершенно исчезают изделия чужеземных мастеров. Спарта явно замыкается в себе и, видимо, только теперь, к концу VI в. превращается в то государство-казарму, каким ее знали греческие историки V-VI вв.

Впервые мысль о существовании прямой зависимости между упадком спартанского искусства во второй половине VI в. до н.э. и установлением «Ликургова строя» была высказана еще в 1912 г. под непосредственным впечатлением раскопок в святилище. В дальнейшем эта гипотеза была принята и поддержана многими учеными в различных европейских странах... Исследователи сходились в том, что где-то около середины VI в. до н.э. или, может быть, несколькими десятилетиями раньше, в Спарте произошли события, оказавшие определяющее воздействие на все дальнейшее развитие этого государства. Упадок спартанского искусства был прямо обусловлен перерождением самого спартанского общества. В свою очередь, перерождение было вызвано двумя обстоятельствами: искусственным выравниванием житейского уклада спартиатов в связи с введением «законов Ликурга» и сознательной самоизоляцией Спарты от внешнего мира. Обе меры были ответом правящей элиты Спарты на ту чреватую угрозой илотского мятежа обстановку, которая сложилась в Спарте после завоевания Мессении, когда численность порабощенного населения резко превысила численность полноправных граждан.

В рамках этой гипотезы получила правдоподобное объяснение и легенда о Ликурге. Инициаторы реформ, посредством которых в Спарте были заложены основы «нового порядка», могли прибегнуть, как это нередко бывало в древности, к авторитету какого-нибудь героя или божества, которому было приписано проведение аналогичных преобразований еще на заре спартанской истории. На эту роль в силу каких-то неизвестных нам причин был избран Ликург. Начиная с этого момента он мало-помалу стал превращаться из божества, каким был первоначально, в человека-законодателя. «Ликургово законодательство» было осмыслено его устроителями как возрождение древних, но потом забытых порядков…

Интересно сравнить впечатление, основанное на археологических данных, с тем немногим, что известно о развитии спартанского зодчества. Сопоставляя свидетельства Павсания о наиболее примечательных архитектурных сооружениях, которые ему удалось повидать, можно сделать вывод, что периодом наиболее интенсивной строительной деятельности было в истории этого города VI столетие... В строительстве участвовали как лаконские, так и прославленные чужеземные мастера. С началом V в. строительная деятельность в Спарте и ее окрестностях замирает… Неудивительно, что на Фукидида, видевшего Спарту где-то в последней четверти V в., этот город произвел самое безотрадное впечатление (I. 10. 2). На фоне роскоши и величия афинского зодчества века Перикла Спарта могла показаться невзрачным провинциальным поселком.

И еще характерная деталь: говоря о статуях богов, которые ему довелось увидеть в спартанских святилищах, Павсаний чаще всего упоминает слово «ксоан» (деревянная статуя), что указывает на глубокую древность изображений. Спартанцы продолжали поклоняться архаическим деревянным или каменным идолам, когда в других местах создавали свои шедевры Фидий, Мирон, Поликлет и другие выдающиеся ваятели. Упорная приверженность к архаическим, давно изжившим себя формам была важнейшей отличительной особенностью культурной жизни спартанского общества...

Все эти факты, взятые в совокупности, создают впечатление постепенного угасания и омертвения спартанской культуры, которые становятся все более очевидными по мере приближения к концу архаического периода. Можно предполагать, что эта агония длилась в течение целого ряда десятилетий и прошла в своем развитии несколько этапов. За это время некоторые виды художественного творчества (вазовая живопись, резьба по кости, ювелирное дело) исчезли практически полностью, другие (скульптура из металла и камня) были сведены к самому жалкому минимуму, третья (хоровое пение, музыка и танцы) подверглись искусственной консервации и были приостановлены в своем развитии, так сказать, «на точке замерзания». Все это сопровождалось и, видимо, еще больше усугублялось непрерывным нарастанием изоляционистских тенденций, что нашло свое выражение, во-первых, в почти абсолютном прекращении ввоза в Лаконию чужеземных ремесленных изделий и произведений искусства и вывоза за пределы государства изделий лаконских ремесленников; во-вторых, в прекращении или, по крайней мере, резком сокращении посещений Спарты мастерами, музыкантами и поэтами из других греческих государств.

Эту картину логически дополняет еще один любопытный штрих: во второй половине VI в. наступает заметное охлаждение спартанцев к Олимпийским играм, в которых до этого времени они принимали самое активное участие. Число спартанских атлетов – участников игр резко сократилось после середины VI столетия. Если в промежутке с 720 по 576 г. спартанцы составляли свыше половины победителей во всех основных видах состязаний, то с 548 по 480 г. победу одержал только один представитель Спарты, царь Демарат в скачках на ипподроме. Также и в последующее время Спарту представляли на играх в основном лица, принадлежавшие к аристократической элите государства и участвовавшие преимущественно в конских ристаниях.

Возвращаясь к вопросу о причинах и характере культурного оскудения Спарты, следует признать, что ответ на него может быть найден скорее в сфере политических или социально-политических отношений, нежели в области чистой экономики... Можно говорить о вполне продуманной и последовательной политической линии, основной сутью которой могут считаться сознательный изоляционизм и искусственно насаждаемый страх перед чужеземцами. Конечной целью этого отгораживания от внешнего мира было, по всей видимости, создание и сохранение внутри государства особого психологического климата, в котором нормой и идеалом сделалась абсолютная унификация быта, подвергалась суровому осуждению и даже гонениям любая экстравагантность в одежде, пище, домашней утвари, устройстве жилищ и т.д. Обычной стала мелочная регламентация хозяйственной и иной деятельности спартиатов, их досуга. Власти бесцеремонно вмешивались в частную жизнь граждан и даже в их семейные отношения. Очевидно, правящие круги спартанского общества надеялись, что таким способом им удастся положить предел демонстративному потреблению богатства и внедрить в сознание рядовых спартанцев иллюзию «всеобщего равенства» вопреки реальной неосуществимости этого принципа…

Перенасыщенность общественного строя Спарты пережитками архаических институтов не должна заслонять тот весьма существенный факт, что все эти реликтовые учреждения выполняли функции, по природе своей им не свойственные. Так, знаменитые спартанские криптии в первоначальном своем варианте представляли собой, по-видимому, лишь одну из разновидностей первобытных инициаций. В классической Спарте они использовались как орудие слежки и террора, направленное против илотов. Аналогичные метаморфозы претерпели агелы, сисситии и, вероятно, многие другие элементы «Ликургова строя». Приспособление первобытных обычаев к потребностям рабовладельческого государства, разумеется, не могло обойтись без коренной ломки и преобразования традиционных устоев спартанской социально-политической системы. Вопреки широко распространенному представлению о неизменности этой системы чуть ли не с самого момента дорийского вторжения в Лаконию, «Ликургов строй» явно не мог быть просто «вторым изданием» приостановленной в своем развитии племенной общины завоевателей и, бесспорно, заключал в себя целый ряд принципиально новых элементов. Сама застойность спартанского общества была явлением вторичного порядка, вызванным целенаправленным вмешательством государства в процесс социально-экономической эволюции. Сознательно поставленный на пути этого процесса барьер «Ликургова законодательства» несет на себе ясно выраженные признаки рациональной, логически выверенной конструкции.

Внимательное изучение этой конструкции уже само по себе (даже вне зависимости от показаний археологических и иных источников) наталкивает на мысль об историческом скачке или перевороте. Скорее всего, к признанию реальности этого скачка и сводится тот допустимый минимум исторической достоверности, который может заключаться в античной традиции о Ликурге. Все, что касается личности законодателя, времени и обстоятельств учиненных им преобразований, по-видимому, выходит за пределы этого минимума.

Мы готовы представить сам переворот как довольно длительный поэтапный процесс трансформации традиционных социальных структур. Вполне возможно, что известное нам «Ликургово законодательство» было продуктом коллективного творчества нескольких или даже многих реформаторов и что их деятельность растянулась на ряд десятилетий, может быть, даже на столетие. Едва ли кому-нибудь удастся определить с достаточной точностью хронологические рамки этого периода или его основных этапов, основываясь на той крайне скудной информации, которой мы располагаем. Важнейшей хронологической вехой в спартанской истории VII в. остается пока дата эфората Хилона (556/555 г.), при котором эта магистратура достигла особенно большого могущества. За этой датой следует окончательный упадок спартанского искусства. Примерно в это же время был, по-видимому, закрыт ввоз в Спарту чужеземной монеты. Все это позволяет предполагать, что центральные события спартанской «революции» разыгрались в промежутке с 600 по 550 гг.

Этот процесс не был беспорядочным и стихийным, отдельные его этапы были подчинены общей задаче постепенного развития и усовершенствования однажды возникшей системы социального контроля. Отсюда не следует, конечно, что все детали этой системы были заранее продуманы и запрограммированы. Многие из них, вероятно, возникли экспромтом, сообразно с требованиями того или иного исторического момента. Но вместе взятые, они были пронизаны одной идеей, одним общим принципом консолидации гражданского коллектива Спарты ценой максимального самоограничения всех его членов. В этом проявил себя определенный стереотип политического мышления, выработанный у правящей элиты под воздействием той критической обстановки, которая сложилась в Спарте в период, последующий за Второй Мессенской войной. С течением времени эта политическая доктрина персонифицировалась и обрела самостоятельное существование в образе Ликурга. История стала легендой.