Экономическое положение Греции в первой половине IV в. До н.Э.

Методические рекомендации

Изменения, происходившие в первой половине IV в. до н.э. в Греции ученые связывают с кризисом (трансформацией) классического полиса. В связи с этим студентам рекомендуется вновь обратиться к работе К. Маркса «Формы, предшествующие капиталистическому производству», в которой раскрывается сущность полисного устройства (см. подборку текстов к теме «Возникновение афинской рабовладельческой демократии»).

Естественно, причины новых явлений, произошедших в указанный период, кроются в развитии экономики. Проследить общие тенденции экономического развития греческого общества в конце V – первой половине IV вв. до н.э. поможет отрывок из книги Э.Д. Фролова «Огни Диоскуров. Античные теории переустройства общества и государства». Автор акцентирует внимание на последствиях подъема экономики, оказавших негативное влияние на полисную организацию общества. Необходимо отметить, что даже экономически отсталая Спарта была вовлечена в этот процесс. Данное исследование поможет определить причины кризисных явлений в Спарте. Связь социально-экономического развития Греции с изменениями в принципах полисного устройства прослеживает также Л.М. Глускина. В работе «Проблемы социально-экономической истории Афин в IV в. до н.э.» подробно разбирается увеличение роли негражданского населения в экономической жизни греческого общества.

Основные черты кризиса полиса выделяются во фрагментах трудов Л.М. Глускиной («Проблемы кризиса полиса») и И.Ш. Шифмана. Несколько с иной позиции объясняет кризис полиса Г.А. Кошеленко. В связи с этим следует проследить аргументацию вышеуказанных авторов.

Наконец, значимыми признаками кризиса полиса были распространение наемничества (см. выдержки из исследования Л.П. Маринович) и установление младшей тирании, которую подробно анализирует Э.Д. Фролов («Греческие тираны»).

Анализ источников и изучение научной исторической литературы даст возможность объемнее представить картину кризиса греческого полиса и выделить его основные признаки.

Фролов, э.Д. Огни Диоскуров. Античные теории переустройства общества и государства / э.Д. Фролов. – л.: лгу, 1984. – с. 18-21, 35-43

Итак, прежде всего Пелопоннесская война резко нарушила и без того достаточно зыбкое равновесие в социально-экономической структуре полиса. Война дала резкий толчок развитию крупного ремесленного производства, в особенности связанного с выполнением военных заказов. Недаром первое по времени упоминание в источниках о крупной рабовладельческой мастерской, и притом именно специализировавшейся на производстве оружия, связано с периодом Пелопоннесской войны. Это – хорошо известный рассказ оратора Лисия о том, как в конце войны, во время свирепствовавшего в Афинах олигархического террора, у него и его брата Полемарха – богатых афинских метеков (переселенцев) сицилийского происхождения – была конфискована наряду с прочим имуществом большая оружейная мастерская с уже изготовленными 700 щитами и всеми работавшими на ней рабами (Лисий. XII. 12)

Надо думать, что развитие такого рода производства, в свою очередь, сильнейшим образом стимулировало рост торговых и кредитных операций. В этой связи надо отметить значение и такого немаловажного фактора, как введение в обращение долговременных государственных накоплений, ранее отложенных в качестве сокровищ. Так, Афины к началу войны имели солидный валютный запас в 6000 талантов чеканной монеты и на 500 талантов нечеканного золота и серебра (Фукидид. II. 13. 3-4). И вот все эти огромные суммы были пущены в оборот и истрачены, т.е. по большей части осели в карманах различного рода поставщиков в первые же годы войны.

При всем том не следует заблуждаться относительно общего характера экономической жизни в греческих городах в последней трети V в. до н.э. Гипертрофированное развитие отдельных видов крупного ремесленного производства, рост крупной оптовой торговли и ростовщических операций были лишь одной стороной медали. Другой было разорение мелких предпринимателей, ремесленников и торговцев, в особенности тех, кто занимался изготовлением и сбытом нерентабельных в условиях военного времени видов продукции. В пародийном преломлении эта тема рентабельности ремесленного производства в зависимости от связи его с военным делом нашла отражение в пьесе знаменитого афинского комедиографа Аристофана «Мир» (421 г. до н.э.). Здесь не раз подчеркивается, что война выгодна лишь для тех из ремесленников, которые специализируются на изготовлении оружия, тогда как мастерам, производящим орудия труда или предметы обихода, она несет лишь разорение. Ситуация, естественно, может измениться только с переходом от войны к миру. После вызволения заключенной в пещеру богини мира… кузнецы и горшечники радуются, зато печалятся мастера оружейных дел, изготовители и продавцы копий, панцирей, шлемов и прочих воинских принадлежностей; для них всех прекращение войны означало утрату возможностей для обогащения.

Если, таким образом, известные слои городского населения могли выиграть от войны, то среди сельчан таких счастливцев практически не было. В отличие от городского сельское хозяйство только пострадало от войны: военные действия велись в основном на сельской территории, и от вражеских вторжений страдали в первую очередь хозяйства земледельцев. С другой стороны, военная служба, постепенно превращавшаяся в постоянную, надолго отрывала земледельцев от их занятий, и это тоже самым отрицательным образом сказывалось на их хозяйствах. Семьи многих земледельцев переселялись в города, где зачастую пополняли массу деклассированного люмпен-пролетариата, а их заброшенные участки скупались за бесценок спекулянтами-нуворишами. Известный пассаж о спекуляции земельными участками в трактате Ксенофонта «Экономика» («Об управлении хозяйством»), по-видимому, не случайно соотносится со временем Пелопоннесской войны: он опирается на реально возникшую в конце V столетия ситуацию в афинском сельском хозяйстве.

Способствуя обогащению одной части общества и разорению и обнищанию другой, и притом гораздо большей, война, таким образом, сильно ускорила процесс социальной дифференциации, что в конечном счете должно было поставить под вопрос сложившуюся, жизненно важную для полиса систему внутреннего равновесия. Во всяком случае, все больше сомнений должна была вызывать способность массы беднеющего народа и впредь нести службу в гражданском ополчении, а стало быть, и далее играть роль активного члена полисного содружества. Ведь из действительного гаранта традиционной полисной системы эта масса стала превращаться в тягостное для государства бремя. Так или иначе, углубление имущественной и социальной дифференциации в гражданском обществе вело к обострению внутренней обстановки в каждом отдельном полисе, к нарастанию напряженности в отношениях между бедными и богатыми гражданами, на практике также между народом и правительством.

Это был вдвойне опасный процесс, поскольку конфликты в гражданской среде развивались перед лицом огромной в сравнении с числом граждан массы рабов. Между тем эти последние именно теперь стали представлять особую опасность для полиса. С одной стороны, сама ситуация военного времени должна была развязывать и поощрять опасную для гражданского общества активность рабов, предоставляя им возможности для бегства к неприятелю, вовлекая их в участившиеся внутренние смуты и т.п. С другой – изменились и сами рабы, ибо прекращение наступления на варварскую периферию и обострение межэллинского антагонизма поощрили практику обращения в рабов военнопленных-греков. Для примера сошлемся на случай, о котором упоминается в «Греческой истории» Ксенофонта (I. 6. 14-15): в 406 г. до н.э., после взятия спартанцами города Мефимны на Лесбосе, с аукциона были проданы не только те, кто и раньше был рабом, но и все взятые в плен воины афинского гарнизона. Понятно, какие опасные последствия могла заключать в себе такая практика для традиционного полисного строя, основанного на классически ясном и четком противопоставлении свободных эллинов рабам-варварам.

В ту же сторону, т.е. в сторону размывания главного классового водораздела в античном рабовладельческом обществе, могла вести и другая, также обнаружившаяся в тот период практика полисных государств привлекать к активной военной службе наряду со свободными гражданами, чьей привилегией это до сих пор было, также и неполноправных переселенцев или вольноотпущенников и даже рабов. Так, спартанцы неоднократно привлекали своих рабов-илотов и вольноотпущенников – неодамодов для участия в качестве тяжеловооруженных воинов – гоплитов в ответственнейших предприятиях. Например: в 424 г. – для экспедиции Брасида в тыл Афинской архэ, во Фракию (Фукидид. IV. 80), в 413 г. – для экспедиции Эккрита в Сицилию на помощь осажденным афинянами Сиракузам (Фукидид. VII. 19. 3 – до 600 илотов и неодамодов). В свою очередь, и афиняне в 406 г. накануне решающей схватки у берегов Лесбоса для укомплектования экипажами 110 вновь снаряженных кораблей использовали, по выразительному свидетельству Ксенофонта, всех взрослых мужчин в городе – как свободных, так и рабов (Ксенофонт. Греческая история. I. 6. 24)…

Экономическая жизнь позднеклассической Греции характеризовалась по сравнению с V в. еще более интенсивным развитием таких процессов, которые вели к подрыву социального равновесия в полисе. Важнейшим из них было прогрессирующее развитие крупнособственнического рабовладельческого хозяйства. С особой силой этот процесс шел в городе. Показательно, что для IV в. по сравнению с предыдущим временем мы располагаем гораздо большим числом упоминаний об эргастериях – крупных ремесленных мастерских, использовавших в основном рабский труд. При этом, как и раньше, ввиду почти непрерывных войн тон в значительной степени продолжали задавать оружейные и иные мастерские, связанные с военным и морским делом.

Ограничимся в этой связи одним примером – упомянем об эргастериях, принадлежавших отцу знаменитого оратора Демосфена, тоже Демосфену по прозвищу «Ножовщик». К моменту своей смерти он владел помимо прочего состояния двумя эргастериями, из которых один специализировался на производстве оружия (мечей), а другой – мебели. В первой мастерской было занято 32 или 33 раба высокой квалификации, оценивавшиеся одни в 5-6, а другие - не менее чем в 3 мины каждый и приносившие владельцу 30 мин чистого дохода в год. Во второй было занято 20 рабов, также приносивших достаточно высокий доход – 12 мин в год (Демосфен. XXVII. 9 и 18; ср.: Плутарх. Демосфен. 4).

Для того чтобы читатель смог по достоинству оценить приводимые в тексте данные о доходах греческих предпринимателей, надо сделать некоторые пояснения о деньгах; ценах и доходах в Древней Греции. Во-первых, о деньгах. Главной точкой отсчета служил талант – условная денежно-весовая единица (аттический серебряный талант равнялся 26,2 кг). Талант делился на 60 мин, тоже условных единиц (не монет); мина равнялась 100 драхмам, а драхма – 6 оболам, причем драхмы и оболы были уже монетами и чеканились из серебра различным достоинством (в Афинах чаще всего в 1 и 4 драхмы, в 1, 2 и 3 обола). Для суждения о ценах приведем в качестве примера данные из афинских надписей, так называемых Аттических стел конца V в.: форм пшеницы (1 форм = 1 медимну = 52,5 л) стоил 6 - 6с половиной драхм, ложе милетской работы – 7-8 драхм, цена раба колебалась от 60 до 360 драхм. Далее, жалованье должностным лицам в Афинах в IV в. равнялось: судьям за присутствие в день заседания – 3 обола, а всем вообще гражданам за участие в народном собрании – сначала 1, затем 3 и наконец от 6 до 9 оболов (в зависимости от вида собрания), причем 3 обола равнялись, по-видимому, дневному прожиточному минимуму. И еще одна опора для сопоставлений – частные состояния оценивались в Афинах: мелкие – в 5 мин (имущество Сократа – Ксенофонт. Экономика. 2. 3), а крупные – в 160 талантов (имущество Дифила - Плутарх. Ликург. 843 d); государственные доходы Афин –в 1000 талантов в год к началу Пелопоннесской войны (Ксенофонт. Анабасис. VII. 1. 27), в 2000 талантов – в 422 г. (Аристофан. Осы. 660) и в 1200 талантов – в конце IV в. (Афиней. Пирующие софисты. XII. 542 b-c). Читатель может сам теперь судить, сколь велик был доход, получавшийся Демосфеном Старшим от его эргастериев, если он равнялся 8 состояниям Сократа, или 1/200 состояния сверхбогача Дифила.

Рост крупного ремесленного производства, в свою очередь, стимулировал дальнейшее развитие торгового и кредитного дела. О большом размахе и значении торговых операций в IV в. свидетельствуют, в частности, развиваемые в литературе того времени взгляды на торговлю как на особый род экономической деятельности, равно как и утвердившееся подразделение ее на специальные виды – на торговлю крупную, оптовую, связанную с перевозками по морю и осуществляющую обмен товарами между городами, и торговлю мелкую, розничную, ограниченную рамками данного городского рынка (относительно этого подразделения см. у Лисия в речи XXII «Против хлебных торговцев», а также: Платон. Государство. II. 371 d; Аристотель. Политика. IV. 3). И не случайно, что именно в IV в. укореняются представления о зависимости благоденствия государства от интенсивности торговой деятельности. Такую мысль высказывает, например, Ксенофонт в своем трактате «О доходах» (гл.3).

Что же касается кредитного дела, то опять-таки показательно, что именно к IV в. относятся первые обстоятельные сведения о профессиональном ростовщичестве, о деятельности древних банкиров-трапезитов и даже о целых банкирских домах, осуществлявших кредитные операции в больших масштабах, можно сказать, в рамках всей Эллады. Из речей Исократа (XVII) и Демосфена (XXXVI, XLV-XLVI, XLIX) нам хорошо известен один такой, по-видимому, наиболее крупный и знаменитый банкирский дом в Афинах, осуществлявший кредитные операции на протяжении ряда поколений. Сначала им владели совместно Архестрат и Антисфен, затем его унаследовал вольноотпущенник Архестрата, впоследствии ставший полноправным афинским гражданином Пасион, а еще позже его главою стал Формион, который, в свою очередь, был вольноотпущенником Пасиона и тоже с течением времени приобрел права афинского гражданства. Оборотный капитал этого предприятия, когда во главе его стоял Пасион, может быть оценен в круглую сумму – более чем 50 талантов (см.: Демосфен. XXXVI. 5).

Впрочем, крупное хозяйство делает в это время успехи не только в тех отраслях экономики, которые были непосредственно связаны с городом, но и в земледелии. Об этом можно судить, например, по уже упоминавшемуся выше трактату Ксенофонта «Об управлении хозяйством». Хотя это сочинение и содержит некоторые реминисценции из времени Пелопоннесской войны, все же в целом оно отражает ситуацию и настроения IV в., когда и было создано. В трактате доказывается, что при надлежащих условиях земледелие может стать наиполезнейшим и наивыгоднейшим видом экономической деятельности. При этом имеется в виду не просто земледелие, но именно крупное землевладельческое хозяйство, основанное на использовании чужого, главным образом рабского, труда и ориентированное на извлечение товарной прибыли. В качестве идеального образца приводится имение некоего афинянина Исхомаха, сумевшего благодаря рациональным методам управления, в немалой степени через посредство доверенных рабов-управляющих, обеспечить себе верный доход от сельских своих владений.

Вообще характерной чертой времени становится деловая активность крупных предпринимателей-хрематистов (от греческого chrema—«ценность», «добро», «деньги»). Их удачливые операции, служившие выражением общего роста и успеха крупного частновладельческого хозяйства, становятся предметом обсуждения в литературе IV в. Для одних писателей эти операции были всего лишь символом нездоровых спекуляций. Так, афинский оратор Лисий в речи «Против хлебных торговцев» обрушивается на городских спекулянтов, скупивших хлеб у купцов-оптовиков и затем взвинтивших на него цены. («Их интересы, – восклицает оратор, обращаясь к афинским судьям, – противоположны интересам других: они всего больше наживаются тогда, когда при известии о каком-нибудь государственном бедствии продают хлеб по дорогим ценам. Ваши несчастия так приятно им видеть, что иногда о них они узнают раньше всех, а иногда и сами их сочиняют: то корабли наши в Понте погибли, то они захвачены спартанцами при выходе из Геллеспонта, то гавани находятся в блокаде, то перемирие будет нарушено. Вражда их дошла до того, что они в удобный момент нападают на вас как неприятели. Когда вы всего более нуждаетесь в хлебе, они вырывают его у вас изо рта и не хотят продавать, чтобы мы не разговаривали о цене, а были, бы рады купить у них хлеба по какой ни на есть цене. Таким образом, иногда во время мира они держат нас в осадном положении» (Лисий. XXII. 14-15)). Другие, не отрицая спекулятивного характера некоторых подобных операций, интересовались главным образом практическими методами, благодаря которым те или иные дельцы добивались успеха, и эти методы в первую очередь и рекомендовали вниманию общества и государства. Так, Ксенофонт в трактатах «Об управлении хозяйством» и «О доходах» обстоятельно рассматривает эффективные способы обогащения соответственно в сельском хозяйстве и горном деле. В особенности интересны упоминания о спекулятивных операциях, содержащиеся в первом из этих сочинений. Выводимый в трактате «Об управлении хозяйством» идеальный хозяин Исхомах не ограничивается получением стабильного дохода со своего имения, но занимается еще и скупкою и перепродажею земельных участков…

Несколько позже тех же сюжетов касался Аристотель, для которого подобного рода спекулятивные операции служили поводом к теоретическим размышлениям на политико-экономические темы. Так, в «Политике», рассматривая различные способы обогащения, Аристотель касается темы торговой монополии и вслед за известным, но одиноко стоящим случаем из архаической эпохи – взятии в наем, в предвидении урожая оливок, всех маслодавилен в округе милетским мудрецом Фалесом – приводит пример из близкого ему времени: «Так, в Сицилии некто скупил на отданные ему в рост деньги все железо из рудников, а затем, когда прибыли купцы из торговых гаваней, он стал продавать железо как монополист, с небольшою надбавкою на его обычную цену; и все-таки этот человек на 50 талантов заработал сто. Узнав об этом, Дионисий издал приказ, в силу которого упомянутому человеку разрешалось увести деньги с собой, сам же он, однако, должен был оставить Сиракузы, так как он изобрел такой источник доходов, который наносил ущерб интересам Дионисия».

И далее, сопоставляя два эти случая, разделенные столь большим промежутком времени, философ заключает: «Находчивость Фалеса и сицилийца была тем не менее одинакова: оба они сумели в одинаковой мере обеспечить себе монополию. Такого рода сведения полезно иметь и политическим деятелям: для многих государств, а еще в большей степени для семей приходится увеличивать свой бюджет путем подобных источников доходов. Встречаются и такие государственные мужи, вся деятельность которых направляется исключительно по этому пути» (Аристотель. Политика. I. 4. 7-8).

Раз уж мы коснулись обсуждения в греческой литературе IV в. проблем хрематистики, т.е. рациональной экономики, ориентированной на получение товарной прибыли, то заметим, что своеобразным венцом этого обсуждения явилась постановка вопроса о ценности вещи (chrema). Отчасти эта тема была затронута Ксенофонтом и Платоном, но наиболее обстоятельно была исследована Аристотелем. Последний в «Никомаховой этике», рассматривая вопрос о справедливом, т.е. эквивалентном обмене и деньгах как условном мериле ценности обмениваемых вещей, близко подошел к решению кардинальной проблемы политэкономии – проблемы стоимости. Уловив различие между меновой и потребительной стоимостью товара, Аристотель, однако, оказался не в силах раскрыть природу стоимости. Его мысль была ограничена кругом обмена и ролью в нем денег, которые он склонен был фетишизировать, не понимая, что они лишь форма выражения стоимости, а не ее суть. Чтобы понять истинную природу стоимости, т.е. того заключенного в товарах внутреннего качества, которое и делает их соизмеримыми, надо было обратиться к более глубинной сфере – к сфере производства, которой античная философия пренебрегала. Решить проблему стоимости как овеществленного труда суждено было поэтому только новейшей политэкономии.

Закономерным следствием развития крупного частновладельческого хозяйства и предпринимательства была поляризация собственности: рост богатства у известной части общества и разорение и обнищание народной массы. Конечно, в условиях античного общества, где развитие крупного производства и торговли не было столь безудержным, а воздействие экономических факторов столь непосредственным и решающим, как при капитализме, процесс разорения массы крестьян и ремесленников не может быть объяснен исключительно или прямолинейно вытеснением мелкого хозяйства крупным вследствие конкуренции. Тут действовали и другие, внеэкономические факторы, и прежде всего беспрерывные войны, ложившиеся особенной тяжестью на массы простого народа, равно как и различного рода идеологические предрассудки, нередко закрывавшие для граждан возможность обращения к некоторым видам производственной и предпринимательской деятельности, считавшейся уделом несвободного или негражданского населения. В литературе IV в. можно найти великолепные примеры презрительного отношения свободных граждан к «рабским» видам деятельности. Гордясь своим привилегированным положением, иные такие свободные предпочитали перебиваться случайными заработками и голодать, только бы не трудиться наравне с рабами в каком-либо ремесленном производстве или наниматься в управляющие имением к крупному собственнику (см.: Ксенофонт. Воспоминания о Сократе. II. 7 и 8).

Очевидно, впрочем, что при ближайшем рассмотрении большая часть этих внеэкономических факторов, подобно только что отмеченному характерному предубеждению, окажется побочным произведением развивавшегося крупного рабовладельческого хозяйства, вследствие чего рост этого хозяйства надлежит признать общей причиной углублявшейся имущественной и социальной дифференциации в среде свободных. Во всяком случае, самый факт ускоренной поляризации собственности в IV в. не может быть поставлен под сомнение. Он подтверждается многочисленными свидетельствами современных источников, причем для самых различных полисов – для консервативной Спарты так же, как и для развитых в торгово-промышленном отношении Афин.

Впрочем, для Афин, как и следовало ожидать, мы располагаем особенно богатыми материалами как литературных, так и документальных, эпиграфических источников. Показательно, в частности, массовое возрождение – впервые после Солона – так называемых закладных столбов. Это были небольшие каменные столбики, которые ставились на участках, служивших закладным обеспечением займа. На столбиках высекали надписи с указанием имущества, отданного в заклад, имени кредитора и суммы долга или иного имущественного обязательства (например, выплаты приданого). Обнаружение на территории Аттики довольно большого числа таких закладных столбов, относящихся к IV-III вв. до н.э., нельзя не истолковать как указание на развитие кредитных операций и мобилизацию земельной собственности в греческом полисе на рубеже классики и эллинизма. Наличие таких массированных документальных свидетельств позволяет по достоинству оценить неоднократно встречающиеся в литературе того времени заявления об углублении пропасти между крупными и мелкими состояниями, о неуклонной концентрации собственности в руках немногих богачей и обеднении народа. Во всяком случае, когда на суде афинский оратор заявляет, что некоторые ловкачи скупили земли больше, чем ею владеют все присутствующие в судебной палате (Демосфен. XXIII. 208), то это не должно восприниматься как риторическое преувеличение, и только.

Нарисованная картина не была уделом одних только Афин. Сходная ситуация складывалась во всех без исключения греческих полисах. О росте крупных состояний и имущественной дифференциации в городах Пелопоннесса можно судить, например, по мельком сделанному упоминанию в «Греческой истории» Ксенофонта (III. 2. 27) о том, что в Элиде во главе местных лаконофилов стоял некий Ксений, «про которого говорили, что ему приходилось измерять медимном серебро, полученное в наследство от отца».

Но, что самое поразительное, общей судьбы не смог избежать даже спартанский полис, где целая система ограничительных запретов долго сдерживала, однако так и не смогла сдержать естественно развивавшийся процесс расслоения гражданской корпорации. Принятый около 400 г. закон эфора Эпитадея о свободе дарения и завещания земельных наделов спартанцев уничтожил последние формальные препоны для мобилизации собственности ( см: Плутарх. Агис, 5). После этого Спарта, так сказать, семимильными шагами принялась наверстывать упущенное. Последствия этого движения здесь были поистине катастрофические: в Спарте, где принадлежность к общине «равных» обусловливалась обладанием наследственным наделом – клером и возможностью вносить свою долю в застольное товарищество – сисситию, разразившаяся теперь почти откровенная скупка наделов привела к резкому сокращению числа граждан. Если во времена легендарного законодателя Ликурга спартиатов насчитывалось около 9 или даже 10 тыс. (Плутарх. Ликург. 8. 5; Аристотель. Политика. II. 6. 12), а в период греко-персидских войн их все еще было свыше 5 тыс. (Геродот. IX. 10 и 28), то к 371 г., по подсчетам К.Ю. Белоха, число спартиатов упало до 1500, а ко времени Аристотеля сократилось еще более.

Указывая на исключительную неравномерность в распределении земли в Спарте и на пагубную роль, которую в этом отношении сыграли законы (Эпитадея?), Аристотель писал: «Земельная собственность в Лакедемоне досталась также в руки немногих лиц, а законоположения и на этот счет страдают дефектом: законодатель поступил правильно, отнесясь с неодобрением к покупке или продаже земельной собственности, но он предоставил желающим право дарить эту собственность и завещать ее по наследству. Результаты и в том и в другом случае оказались неизбежно одни и те же» И несколько ниже, характеризуя эти пагубные результаты, философ отмечет: «Вышло то, что на территории, которая в состоянии прокормить 1500 всадников и 30 тыс. тяжеловооруженных воинов, не могли выставить и тысячи их» (Аристотель. Политика. II. 6, 10-11).

Развитие имущественной дифференциации оборачивалось на практике углублением социального неравенства. Теперь это особенно бросалось в глаза ввиду ставших именно в это время особенно резкими различий в быту: чрезмерная роскошь одних лишь ярче подчеркивала нищенство и убожество других. Разумеется, все это должно было самым печальным образом сказаться на внутреннем равновесии в полисе, на единстве гражданского коллектива. При этом трудность ситуации не исчерпывалась лишь одной объективной стороной дела, т.е. реальным распадом гражданского содружества в силу все большей невозможности для одной группы граждан и незаинтересованности другой выполнять свои взаимные обязательства перед полисом. Компонентами гражданской общины были не абстрактные классы, а живые группы людей, каждая из которых испытывала теперь сильнейшее недовольство сложившейся ситуацией. Бедные были недовольны постигшей их бедностью, которая унижала их гражданское достоинство, богатые – невозможностью в условиях полисного строя полно и открыто наслаждаться своим богатством. Каждая группа в существующем порядке вещей склонна была винить не объективный ход развития, но именно своего партнера по полисному содружеству, и это порождало и усиливало взаимное недоброжелательство и ненависть.