Вариант 3

Возвратившийся в Москву, полный остаточной горечи и не знающий, с чего начинать жить, я снова взялся за повесть. Это понятно. Чувство потери (и своей потерянности) монотонно, тупо мучило меня день за днём. Лёша-маленький сделался вдруг в моей тетрадке куда большим, чем просто отстававший подросток. Я жил им. Я писал, дело пошло; и вот я гнал страницу за страницей как одержимый. Я так редко ходил на лекции; я не жил, я словно скользил со дня на день своим пока ещё невесомым телом, я только и думал теперь о той минуте, как приношу повесть в «Новый мир» и как сам Твардовский её одобряет.

Как всякий начинающий литератор, торопящийся принести первую повесть в журнал, я полагал, что повесть моя непременно неплоха и что её поймут, оценят, напечатают – и вот уже я, имярек, буду причастен к сонму имён тогдашних авторов «Нового мира» <…>.

И уже на следующий день вечером Даев привёз свою красавицу в дом к Геннадию Павловичу, сумев-таки и отыскать её после работы, и каким-то образом встретиться, и уговорить. Дело было решённое, понятное. Для Геннадия Павловича, однако, оно оказалось непредвиденным и явно неожиданным, так как Даев, что называется, нагрянул часов в десять вечера: он вошёл с красавицей в прихожую и, отряхивая с её шубки снег, мигнул Геннадию Павловичу именно как о деле понятном, хотя они вовсе ни о чём не уславливались, после чего прошёл со своей милой прямиком в дальнюю комнату. Геннадий Павлович так и остался стоять меж прихожей и кухней, пребывая в растерянности. Затем он отправился всё же на кухню, поставил на огонь чайник и что-то приискал к позднему ужину, а те двое, не выходя, продолжали быть в его дальней комнате (В. Маканин).

Вариант 4

Я отправился в шашлычную, вошёл, но не обычным путём, а с заднего хода и попросил у них на недолгое время нож потяжелее, чтобы будто бы разрубить мясо. Нож, разумеется, не давали, говорили, мол, сами тебе разрубим, если уж так надо, затем нож всё-таки принесли, однако легковатый, негодящийся, после чего с криками возмущения меня вытолкали – правда, направили на задний двор в какой-то алюминиево-полосатый сарайчик, вросший в землю, как погреб, где я просил «тяжёлый нож». В сарайчике тоже упорствовали. Не хотели, жались, нож-де такой – шутка редкая и ценная, за деньги, мол, такой не достанешь, а в загулявшей толпе, от одного к другому, красавец нож мог кануть, как брошенный в реку, – но им-то, шашлычникам каково? Я наконец появился у наших с этим тёмным тяжёлым ножом и под требовательным взглядом Ани ссёк серебристую башку с бутылки шампанского, как это делали торопящиеся гусары <…>.

Лето пришло к концу, начались занятия в институте, но к этим дням я тоже мало-помалу увяз здесь. Мы, кажется, без конца ходили с Лерой вкруг шиповника, вели наши разговоры и, увязнувшие, словно бы ждали некоего поворота нашей общей судьбы, но никакого поворота уже не было. И событий не было. (Василий был ярым в своей шофёрской жизни, но и он лишь однажды врезался, сбил вдоль дороги два столба и на неделю оставил весь посёлок без света. Он оправдывался, что хотел, мол, перевыполнить норму поездок и схватить премию).

Но именно бессобытийность и бессмысленность дальнейшего пребывания в посёлке, мучительное безделье и даже однообразие наших с Лерой разговоров удерживали меня здесь. Да, да, я ещё и завидовал Лере: я завидовал ей в обретении своей новой судьбы и нового характера, в обретении, как казалось, самой себя (В. Маканин).