3. Институционализация биографических образцов

В процессе индивидуализации классовые различия и семейные обстоятельства по-настоящему не упраздняются, скорее, они отсту­пают на задний план относительно вновь возникающего “центра” проекта биографии. Одновременно возникают новые зависимости. Эти последние указывают на имманентные противоречия в процессе индивидуализации. На этапе развитого модерна индивидуализация происходит в рамочных условиях процесса обобществления, кото­рый как раз и делает индивидуальную самостоятельность все более невозможной: одиночка хотя и высвобождается из традиционных связей и соотнесенностей обеспечения, но получает взамен при­нуждения рынка труда и потребительского образа жизни вкупе с им присущими стандартизациями и контролем. На место традицион­ных связей и социальных форм (социальный класс, малая семья) встают вторичные инстанции и институты, которые налагают свой отпечаток на биографию одиночки и вопреки индивидуальному ре­шению, реализуемому как форма сознания, делают его игрушкой моды, обстоятельств, конъюнктур и рынков.

Таким образом как раз индивидуализированное приватное су­ществование все более сильно и явно зависит от обстоятельств и условий, которые полностью ему неподвластны. Параллельно воз­никают конфликтные, рискованные и проблемные ситуации, которые по своему происхождению и “покрою” закрыты для ка­кой бы то ни было индивидуальной обработки. Как известно, они охватывают практически все, что дискутируется и оспаривается в политике и обществе, — от так называемых “ячеек социальной сети”, переговоров о заработной плате и условиях труда до защи­ты от бюрократических перегибов, предоставления образователь­ных возможностей, регулирования транспортных проблем, защи­ты от разрушения окружающей среды и т. д. Индивидуализация затрагивает как раз сами рамочные социальные условия, которые менее чем когда-либо допускают индивидуальный самостоятель­ный образ жизни.

Несущие отчетливую печать сословности классово-культурные или семейные биографические ритмы перекрываются или заме­няются институциональными биографическими образцами: вход и выход из системы образования, вход и выход из сферы наемного труда, социально-политические фиксации пенсионного возраста, и все это как в продольном разрезе биографии (детство, юность, зрелость, выход на пенсию и старость), так и в ежедневном ритме и бюджете времени (гармонизация семейной, образовательной и профессиональной жизни). Наслоение особенно отчетливо про­сматривается на примере “нормальной женской биографии”. В то время как мужчины в своей биографии остаются во многом не за­тронуты семейными событиями, женщины ведут противоречивое, двойственное, семейно-институциональное существование. Для них все еще имеет силу семейный ритм, а в большинстве случаев вдобавок также и ритм образовательный и профессиональный, что порождает конфликтные напряжения и постоянно неприми­римые требования.

Индивидуализация означает рыночную зависимость во всех аспектах образа жизни. Возникающие формы существования суть формы одиночные, сами себя не осознающие — массовый рынок и массовое потребление паушально спроектированных квартир, ме­бели, предметов ежедневного спроса, пропагандируемых через средства массовой информации общепринятых мнений, привы­чек, установок, стилей жизни. Иными словами, индивидуализа­ция отдает людей во власть внешнего у правления и внешней стандар­тизации, которые были неизвестны нишам сословных и семейных субкультур.

Такие институциональные варианты биографии означают, что регулирования в образовательной системе (например, сроки об­разования), в профессиональной системе (например, рабочее вре­мя в ежедневном расписании и в совокупной биографии) и в сис­теме социальных гарантий прямо сопряжены с фазами биографии человека: всякое институциональное установление и вмешатель­ство есть (имплицитно) установление и вмешательство в рамках

самой человеческой биографии. Повышение возрастной границы приема ребенка в детский сад, например, усложнит или вовсе ли­шит женщину возможности соединять материнские и професси­ональные обязанности (т. е. женщины опять-таки вытесняются с рынка труда). Со снижением пенсионной границы для целого поколения одним росчерком пера повышается “социальный воз­раст” (со всеми вытекающими отсюда проблемами и шансами).' Одновременно производится перераспределение трудовых дол ей на подрастающие, молодые поколения. Именно индивидуализа­ция означает, таким образом, институционализацию, институци­ональную форму, а тем самым политическую формируемость био­графий и жизненных ситуаций. Формирование их осуществляется' большей частью “неявно”, как “латентное сопутствующее послед­ствие” решений, которые явно соотнесены с внутрипроизвод­ственной сферой (системой образования, рынком труда, работой по найму и т, д.). Для наглядности обратимся к столь живописно-' му примеру, как телевидение. '•

Телевидение обособляет и стандартизирует. С одной стороны,' оно высвобождает людей из традиционно оформленных и связан­ных обстоятельств беседы, опыта и жизни. Но одновременно все находятся в сходной ситуации: потребляют институционально изготовленные телевизионные программы, причем от Гонолулу до Москвы и Сингапура. Индивидуализации — точнее, высвобожде­нию из традиционных жизненных взаимосвязей — сопутствуют унификация и стандартизация форм существования. Теперь даже внутри семьи каждый обособленно сидит перед “ящиком”. Так возникает социально-структурный образ индивидуализирован­ной массовой публики или, говоря резче, стандартизованное кол­лективное бытие разобщенных массовых отшельников (ср.:

О. Апаег8, 1980).

Причем происходит это надкультурно, наднационально. Вечера­ми весь мир, независимо от сословной принадлежности, собира­ется, так сказать, на деревенской площади телевидения и потребля­ет новости дня. В этом смысле индивидуальные ситуации даже невозможно более соотнести в их институциональной зависимо­сти с национально-государственными границами. Они стали ча­стью всемирной стандартизованной сети массовой информации. Более того: институциональные и национальные границы в опре­деленном смысле упразднены. Через средства массовой информа­ции мы ведем своего рода двойственное пространственно-социаль­ное существование. Мы здесь и одновременно где-то еще, находимся в одиночестве и все же слушаем концерт Ныо-Йоркского филармонического оркестра или, сидя дома за ужином, од­новременно становимся очевидцами жестоких сцен гражданской войны в Ливане. Если угодно, возникающие жизненные ситуации в их “двоеместности” демонстрируют некую индивидуально-инсти­туционально шизофреническую структуру. Причем изнутри и сна­ружи шансы разглядеть это весьма различны. Изнутри вообще не разглядишь, а извне или сверху очень даже можно. Границы между “внутри” и “вовне”, стало быть, одновременно и существуют, и не существуют.

С этим связаны и новые политические шансы контроля и влияния. Ввиду телевизионных привычек широких слоев населения (отказ от них вызывает явления “ломки”) телевизионные программы вме­сте взятые формируют недельный и дневной распорядок семьи.

Частная сфера вовсе не такова, какой кажется, — она вовсе не отграничена от окружающего мира. Это обращенная в частное и вторгающаяся в него внешняя сторона обстоятельств и решений, которые принимаются в других местах: в телестудиях, в системе образования, на предприятиях, на рынке труда, в транспортной системе и т. д. — и почти совершенно не учитывают лично-био­графических последствий. Кто не замечает этого, упускает из виду очень важную черту социальных форм жизни на этапе раз­витого модерна — перехлестывание и переплетение возникаю­щей индивидуализированной частности с мнимо ограниченны­ми институционально сферами и производственными секторами образования, потребления, транспорта, производства, рынка труда и т. д.

Вместе с этой институциональной зависимостью растет под­верженность возникающих индивидуальных ситуаций кризи­сам. Зависимость от институтов существует не вообще, а в оп­ределенных приоритетах. Ключ жизненной стабилизации — на рынке труда. Пригодность для рынка труда неизбежно требует образования. Человек, лишенный того или другого, социально стоит перед материальным ничто. Без соответствующих серти­фикатов о профессиональном образовании ситуация так же удручающа, как и при их наличии, но вдобавок без соотноси­мых с ними рабочих мест. Только в таких условиях те, кто от­вергнут уже на входе в систему профессиональной подготовки, социально падают в бездну. Предоставление и непредоставле­ние ученических мест становится, таким образом, вопросом вхождения или невхождения в общество. Одновременно в силу конъюнктурных или демографических “бумов и спадов” целые поколения могут сойти на экзистенциальную периферию. Иными

словами, институционально зависимые индивидуальные ситу­ации как раз по линии экономических и рыночных конъюнк­тур порождают специфические для поколений ущемления или преимущества в соответствующих “когортных ситуациях”. А эти последние всегда проявляются, в частности, как недостаточное социальное обеспечение со стороны государственных институ­тов, которые таким образом попадают под нажим необходимо­сти предотвратить или возместить посредством правовых регу­лирований и социально-государственных перераспределений институционально запрограммированное отсутствие шансов у целых поколений, жизненных и возрастных фаз.

Учреждения действуют в юридически фиксированных катего­риях “нормальных биографий”, которым реальность соответствует все меньше. Опорой нормальной биографии являются нормальные трудовые правоотношения. Так, система социальных гарантий выстроена с ключевым ориентиром на участие в наемном труде. Одновременно растет число тех, кому при всей готовности невоз­можно или очень трудно включиться в систему занятости. В ос­нову социального обеспечения заложены типовые стандарты, ко­торые ввиду постоянной массовой безработицы могут быть удовлетворены все меньше и которым развитие жизненных усло­вий в семье и в отношениях между мужчинами и женщинами со­ответствует все меньше. Концепция “кормильца семьи” оттеснена на задний план семьей с разделенными и меняющимися в зависи­мости от фаз и решений ролями зарабатывающего и обеспечива­ющего, опекуна и воспитателя детей. Место “полной” семьи заня­ли различные варианты семьи “неполной”. Растущая группа отцов-одиночек считает себя дискриминированной разводным за­конодательством, которое ориентировано на монополию матери, и т. д.

Обществу, развивающемуся в системе координат индустриаль­но-общественного образа жизни — социальные классы, малая се­мья, роли полов и профессия, — противостоит, таким образом, система институтов попечительства, управления и политики, ко­торые ныне все больше берут на себя своего рода наместнические функции завершающейся индустриальной эпохи. Они воздействуют на жизнь, “отклоняющуюся” от официальных типовых стандар­тов, стараясь дисциплинировать ее с позиций нормативной педа­гогики. Они становятся возродителями и ревнителями давних стабильностей, которые справедливы ныне лишь для убывающей части населения. Так обостряются противоречия между институ­ционально запроектированной и социально действующей “типовой нормой”, и здание индустриального общества грозит съехать в нор­мативно-правовую сферу.

В силу институциональной зависимости индивидуализирован­ное общество одновременно становится восприимчиво к всевоз­можным конфликтам, связям и коалициям, пересекающим традиционные классовые границы. Антагонизм сторон рынка труда отступает как определенное противоречие, а центральное место занимают многообразные формы, где вытесненные коллективные отношения всякий раз прорываются конфликтами в частной сфе­ре: к примеру, события вроде запланированной прокладки улицы неподалеку от собственного сада, острые ситуации в школе у детей или строящееся в окрестностях хранилище атомных отходов застав­ляют человека осознать аспекты “коллективной судьбы”.

Однако решающее значение имеет то, как в жизненных об­стоятельствах людей индивидуализированного общества прояв­ляется, воспринимается и обрабатывается институционально формируемая коллективная судьба. Если обратиться к сравне­нию, то можно сказать так: вогнутое зеркало классового созна­ния, не распадаясь, дробится на осколки, и каждый осколок воспроизводит собственную полную перспективу, но расчле­ненная трещинами, распавшаяся на множество частей поверх­ность зеркала уже неспособна дать совокупного отражения. По мере того как человек с каждым витком индивидуализации все больше высвобождается из социальных связей и “приватизиру­ется”, происходит двойственное развитие. С одной стороны, формы восприятия становятся частными и одновременно — по-мысленные на оси времени — внеисторическими. Дети уже не знают жизненных обстоятельств родителей, а тем паче дедов и бабок. Иными словами, временные горизонты жизневосприя-тия все более сужаются, пока история (в экстремальном случае) не сжимается до (вечного) Сегодня, когда все вращается вокруг собственного “я”, собственной жизни. С другой стороны, со­кращаются сферы, где собственную жизнь определяют коллек­тивные действия, и растут принуждения строить собственную биографию самостоятельно, причем и как раз там, где она есть не что иное, как продукт обстоятельств.

В этом смысле индивидуализация означает, что биография людей высвобождается из заданных привязок и открыто включа­ется в поведение отдельного индивида как задача, зависящая от его решений. Доли принципиальных жизненных возможностей, за­крытых для решения, уменьшаются, а доли открытой решению, самостоятельно создаваемой биографии увеличиваются. Инди­видуализация жизненных ситуаций и процессов, стало быть, оз­начает: биографии становятся “авторефлексивными”, социально заданная биография трансформируется в самостоятельно созда­ваемую. Решения о специальном образовании, профессии, рабо­чем месте, местожительстве, супруге, количестве детей и т. д. вку­пе со всеми решениями подчиненного порядка не только могут приниматься, но и должны приниматься. Даже там, где слово “ре­шение” звучит слишком высокопарно, поскольку нет ни осозна­ния, ни альтернатив, индивиду придется “расхлебывать” послед­ствия не принятых им решений. Иными словами, посредством институциональных и жизненно-исторических заданностей воз­никает как бы биографический “конструктор”, блоки которого до­пускают множество вариантов сборки. На переходе от “типовой биографии к выбранной” образуется чреватый конфликта­ми и исторически не отработанный тип “кустарной биографии”. Или-или богатых и ущербныхжизненных либо кон­фликтных ситуаций релятивируется посредством специфических для той или иной жизненной фазы проблемных узлов (скажем, для молодых взрослых людей это — совпадение решений о браке, де­тях и профессии супругов), которые нуждаются в особом плани­ровании и обсуждении — частном и институциональном.

В индивидуализированном обществе индивид под страхом пер­манентного ущерба своих интересов должен научиться рассмат­ривать себя как активный центр, как плановое бюро, рассчитан­ное на собственную его биографию, способности, ориентации, брачные партнерства и т. д. В условиях создаваемой биографии “общество” надлежит рассматривать как величину “переменную”. Конечно, скудость образовательных шансов —проблема, затраги­вающая всех; но что это означает в плане формирования моей соб­ственной судьбы, от которой меня никто не избавит? Что я могу и должен предпринять, чтобы, имея средний балл 2,5, все-таки изу­чать медицину? Таким образом, общественные детерминанты, вторгающиеся в собственную жизнь индивида, необходимо рас­сматривать как “внешние переменные”, которые в собственном жизненном пространстве можно смягчить, обойти или упразд­нить, проявив “выдумку в области мероприятий”, ориентирован­ную на радиус собственной активности, и учитывая “внутренние различения” возможностей контактов и активности.

Требуется активная поведенческая модель повседневности, кото­рая, будучи сосредоточена вокруг “я”, предоставляет и открывает ему шансы для действий и таким образом позволяет рационально приложить возникающие возможности формирования и решения к собственной биографии. Это означает, что ради собственного выживания необходимо под поверхностью интеллектуальных боев с тенью выработать эгоцентрическое мировоззрение, которое, так сказать, переворачивает соотношение “я—общество” с ног на го­лову, приспосабливая его к задачам формирования индивидуаль­ной биографии.

В результате открываются шлюзы для субъективизации и инди­видуализации рисков и противоречий, порождаемых обществом и его институтами. Для индивида детерминирующие его институци­ональные ситуации уже не только события и обстоятельства, обру­шивающиеся на него извне, но по меньшей мере еще и последствия принятых им самим решений, которые он должен рассматривать и прорабатывать как таковые. Этому способствует и то, что характер типичных событий, выбивающих индивида из колеи, исподволь меняется. Если случавшееся с ним раньше было, скорее, “ударом судьбы”, посланным Богом или природой — например, войной, стихийными бедствиями, смертью супруга, — словом, событием, за которое сам он ответственности не нес, то теперь это прежде всего события, расцениваемые как “личный сбой” — от провала на экза­менах до безработицы или развода. В индивидуализированном об­ществе, стало быть, не только наблюдается чисто количественный рост рисков, но возникают и качественно новые формы личного риска: появляется дополнительное бремя в виде новых форм “рас­пределения вины”. Из этих принуждений к самостоятельной про­работке, самостоятельному планированию и самостоятельному созданию биографии рано или поздно безусловно вырастут и новые требования к специальному образованию, опеке, терапии и поли­тике.

В заключение укажем последнюю, на первый взгляд инверсив­ную, главную черту: индивидуализированные биографии, с одной стороны вновь привязанные своими структурами к самоформиро­ванию, с другой стороны открыты почти в беспредельное. Все, что в системно-теоретической перспективе видится раздельным, стано­вится неотъемлемой составной частью индивидуальной биографии — семья и работа по найму, специальное образование и занятость, управление и транспорт, потребление, медицина, педагогика и т. д. Границы подсистем действительны для этих подсистем, но не для людей в институтозависимых индивидуальных ситуациях. Или формулируя в духе Ю. Хабермаса: индивидуальные ситуации рас­полагаются поперек различения система—жизненный мир. Грани­цы подсистем пересекают индивидуальные ситуации. Они, так сказать, суть биографическая сторона институционально разде­ленного. В этом смысле речь идет об индивидуализированных си­туациях институтов, чьи не учтенные на системном уровне взаимо­связи и разрывы постоянно порождают трения, сложности согла­сования и противоречия внутри индивидуальных биографий и между ними. Образ жизни становится в таких условиях биографи­ческим снятием системных противоречий (например, между специ­альным образованием и занятостью, между юридически гарантиро­ванной и реальной типовой биографией)*. Биография — говоря вслед за Н. Луманом — есть сумма подсистемныхрациональностей, а вовсе не их окружение. Мало того, что покупка кофе в магазин­чике на углу способна порой стать вопросом участия в эксплуата­ции сельскохозяйственных рабочих в Южной Америке. Мало того, что при вездесущности пестицидов курс (анти)химии становится предпосылкой выживания. Мало того, что педагогика и медицина, социальное право и транспортное планирование предполагают ак­тивного и — как его красиво называют — “думающего вместе с нами” индивида, который благодаря собственной прозорливости ориен­тируется в джунглях преходящих необходимостей. Все эти и все прочие эксперты перекладывают свои противоречия и раздоры на индивида да еще и (как правило) благонамеренно предлагают ему оценить все это критически по своему разумению. По мере детрадиционализации и создания всемирных информационных сетей биография все больше высвобождается из своего непосредственно­го жизненного круга и открывается поверх границ стран и опыта для некой дистанционной морали, которая потенциально заставляет индивида постоянно формировать собственное мнение. Погружа­ясь в незначительность, он в то же время якобы возносится на трон творца мироздания. Меж тем как правительства (покуда) действу­ют в национально-государственной структуре, биография уже от­крывается всемирному обществу. Более того: всемирное общество становится частью биографии, хотя эту постоянную перегрузку можно выдержать только с помощью ее противоположности: про­пускания мимо ушей, упрощения, притупления.

* Научно-практическое последствие: исследование биографий, осуществляемое лишь в арьергарде исследований семьи и расслоения, становится проблематич­ным. Тот, кто хочет изучать стандартизацию и (имплицитную) политическую формируемость индивидуальных ситуаций, должен разбираться и в образовании, отношениях занятости, промышленном труде, массовом потреблении, социаль­ном праве, транспорте и градостроительстве. Исследование биографий в этом смысле — во всяком случае, согласно заявке — было чем-то вроде междисцип­линарного социологического исследования с точки зрения субъекта — исследо­вания, которое пересекает схему специальных социологии.