Неоклассическая проза

Неоклассическая проза – направление в литературе, которое родолжает традиции русской классики, преимущественно реалистической.

Внутри нее существуют два крупных русла:

1. Публицистическая.

Открыто выражен авторский взгляд на проблемы современности (Н-р: Валентин Распутин, Виктор Астафьев)

2. Философическая.

Вечные проблемы излагаются через архетипы.

Неопочвенники.

Их трибунами стали журналы «Наш современник», «Москва», «Молодая гвардия».

Движение началось в 40-е годы XIX века. Тогда его сторонники обращались к поискам самобытного пути России, которое виделось им в религиозных началах. Порой движение отражается в шовинизме и национализме. Неопочвенники идеализируют нравственные отношения патриархальной Руси.

В основе движения неопочвенников – идея избранности и миссианства русского народа. Яркий пример – «Пожар» Распутина.

Жесткий реализм.

Берет начало от Солженицына. Беспощадно рисует ужас сегодняшнего дня. Н-р: творчество Астафьева, рассказы Олега Ермакова, «Санько» Захара Прилепина.

Резко усилилась и христианская проза.

На основе современных реалий переосмысливаются религиозные вещи.

Характерная черта – постепенность постижения истины.

Н-р: «Инвалид детства» Олеси Николаевой, «Посещение» Леонида Бородина, «Лох» Алексей Варламова, «Псалом» Фридриха Горенштейна.

Проза сентиментального характера.

- Форма записок, воспоминаний о юности.

Н-р: творчество Михаила Кураева, «Здравствуй, князь!» Алексея Варамова.

- Нравственный пафос состоит в обращении к нежности.

Н-р: «Цыганское счастье», «Водолей над Одессой», «Бондарь-грек» Ильи Митрофанова.

- Толстовская традиция диалектики души, проза, обнажающая душу, психологический портрет времени.

Н-р: «Стол, покрытый сукном <…>» Владимира Маканина.

Новейшая военная проза (литература о войне).

Существует в контексте традиций реализма.

- Во-первых, это Великая Отечественная война 1941-1945 гг.

Н-р: «Прокляты и убиты» Виктора Астафьева, «Генерал и его армия» Георгия Владимова, «Ушел отряд» Леонида Бородина.

- Во-вторых, афганская и чеченская войны.

Характерные черты:

1. Современный человек в условиях новой войны (если раньше человек защищал Родину, то теперь смысл войны был непонятен многим бойцам).

2. Пафос войны на чужой территории без определенных задач и целей.

3. Новый образ «бездумного» воина, который выполняет свою высокооплачиваемую работу.

4. Конечно, тема смерти – но не физической, а моральной, психологической.

5. Тема бессмысленности войны.

Н-р: «Цинковые мальчики» Святослава Алексеевича, «Знак зверя» Олега Ермакова, «Кавказский пленный» Владимира Маканина

Олег Ермаков

«Знак зверя» 1992

Это роман об Афганистане, о войне, о грязи.. обращен этот роман к проблеме зла и к вопросу соучастия всех в творимом зле. В каком-то смысле это продолжение традиций Ремарка, Хемингуэя, Генриха Белля о первоы и второй мировых войнах.

Эпиграф к роману взят из Апокалипсиса

И дым мучения их будет восходить во веки веков, и не будут иметь покоя ни днем, ни ночью поклоняющиеся зверю и образу его и принимающие начертание имени его.

Ермаков изображает войну как бедствие вселенского масштаба.

Фабула в романе соответствует времени срочной службы в Афганистане от прилета до отлета рядового Глеба, который в армии теряет свое человеческое имя и называется по прозвищу Черепаха, сокращенно Череп или как он сам себя называет «корректировщик». А в принципе на срочную службу попадают два друга Борис и Глеб. Они очень близки друг другу, чувствуют себя почти братьями, у них очень много общего, оба поклонники группы Beatles, японской поэзии. В Кандагаре их разделяют: Борис попадает в разведку, а Глеб - в артиллерию. Дедовщина свирепствует везде. Но особенно в разведроте, откуда вскоре сбегают два дезертира. На одном из многочисленных ночных дежурств Глеб с перепугу выстреливает в двух варанов, одного даже убил. Потом оказалось, что стрелял он не по варанам, а по тем самым дезертирам. Он будет долго и мучительно вспоминать эту ночь. И только ближе к концу романа и к нему, и к читателям приходит понимание того, что убитый им дезертир это Борис.

Имена первых русских святых Бориса и Глеба здесь не случайны. Они были сыновьями князя Владимира и законными наследниками его княжеского владения. Престол обманом захватил Святополк, А Борис, который должен был занять этот престол, совершенно сознательно отказался свергать Святополка и тем самым ввергать княжества в братоубийственную войну. Вскоре Святополк подослал убийц, которые убили Бориса и Глеба.

Наиболее важно то, что эти святые братья сделали то, что было абсолютно новым и не типичным для языческой Руси, которая привыкла к кровной мести: они показали, что за зло нельзя воздавать злом, даже под угрозой смерти.

Ермаков обращается к этой известной легенде, но у него этот сюжет искажается: Глеб превращается в убийцу, обреченного на каяния и страдания. То есть нить подтекста уходит еще глубже к библейским братьям Авелю и Каину. Первый братоубийца Каин навеки наложил печать на всех потомков своего рода и эту печать несут все вольные и невольные убийцы, все, кто понимает оружие на другого. И такая печать лежит на Глебе-Черепахе. Но кроме убийства Бориса на его совести стрельба по духам и другие вещи.

Автор не осуждает его и не оправдывает, показывая, что человек- обреченная щепка в водовороте войны.

Глеб становится Черепахой не сразу. До призыва от испытывал отвращение к тоталитарной системе и пытался, как мог убежать в свой мир. Путешествовал по Уралу, читает философов. В армии он пытается противостоять дедовщине, но постепенно смиряется с ней, пытаясь найти там свое место.

До Афгана он постоянно был с книгой, там он никак не может дойти до библиотеки. И так и не дошел.

Остается без поддержки. Вскоре перестает за собой нелицеприятные поступки.

Знак зверя имеется на всех воюющих, потому что это ненависть и зло, которое дает возможность убивать себе подобных, мстить и ощущать торжество победителя.

Показывает, что ненависть уже зрела в душе Глеба: на дежурстве он ходит с автоматом и завидует змее. (Ее яду в зубах). Образная система- показывает как происходит выстрел автомата.

Глеб убил Бориса, но второму дезертиру удалось уйти. На его поиски отправилась группа, которых убили в одном мирном селении. За это весь населенный пункт был уничтожен. Среди расстеленных оказался и солдат, сбежавший с Борисом.

Суд. Казнили всех, кроме командира роты Асачева, который проявлял невероятную жестокость.

Асачев влюблен в библиотекаршу, в которую влюблен и Глеб.

Интересен женский образ. Оказывается она способна пробудить к себе чувство любви двух совершенно разных людей. Но на каждом из них эта любовь отражается по-разному. Для Асачева – она губительна, потому что он сам очень жесток и все, что ему нужно от Евгении,- удовлетворить свое желание. Показательна сцена, когда Асачев идет на свидание к Евгении и его совершенно случайно убивает шальная пуля. То есть погибает не в бою. А Черепаха, влюбившись в Евгению оказывается способным возродиться в другой жизни. Он видит Евгению то ли в снах, то ли в наркотических видениях (эти вставки можно оценить по-разному). И она ему является в разных образах: Еваения – переосмысление ее имени, то в образе священно коровы. В ней воплощена мудрость женщины. Платоническая любовь Глеба выступает залогом его грядущего духовного возрождения.

Образная система

Сопрягает конкретное с вневременным, всеобщим – соединяет два плана: Быт и Бытие. Военный лагерь у мраморной горы у него просто Город, солдаты- жители, инфекционная желтуха – универсальная болезнь, саранча – воплощение апокалипсического, река, за которой долгожданный Советский союз – Стикс (граница между миром живых и миром мертвых). Нечто подобное у Булгакова в «Белой гвардии». Медсестра воспринимается как смерть: «тот кто сопровождал меня сказал: а это наша прелестная Сестра –с- Косой».Эта метафора разрабатывается и дальше: все, кто влюбляется в эту сестру, погибают.

Все метафоры Ермакова связаны с ощущением человека на войне: небо слепое, сугробы - снежные гробы, солнце краснеет как разбитая голова всадника, строение - трухлявый скелет, дом – пробитый череп.

Знаком зверя оказывается помечено все вокруг: оружия ощетиниваются, город воет, мины - горные кошки, болезнь имеет рысьи глаза.

Обычно восприятие гор воспитано эстетикой романтизма (символ свободы) и т.д. Здесь переосмысливается этот момент.

Точно также метафоричен хронотоп этого романа. Действие происходит в зыбком, мокром, перебинтованном пространстве с сочившимся солнцем. Это пространство бесконечно, как бесконечна равнина, на которой Глеб убил Бориса. Ограниченность этого пространства горами и рекой - только мираж, за горами на самом деле все тоже самое. «и все напрасно… и снова грохот, стон..» «Все времена года бесконечно кошмарны..»

Неоднозначен финал этого романа.

Повествовательное «Я» находится в самолете, в котором отправляются в СССР дембеля, а в вертолетах новобранцы, которые отправляются в город у мраморной горы, в котором развивается все действие романа. Дембелем был Черепаха – максимально лирический персонаж. На протяжении всего роман повествование шло от 3-го лица, не было никакого я. И тут оно появилось. И не понятно чье оно. И теперь мы понимаем, что домой возвращается Черепаха, но он занимает место в вертолете. «Я» наблюдает, как Черепаха садится в вертолет и фраза «Два года улетают в вечность». Глеб видит новобранца и перед ним проматываются «кадры» двухгодичной давности, когда его и рыжего Бориса отбирают в одну часть, Борис занимает ему место в вертолете рядом с собой, и Глеб думает о том, что если бы он тогда отказаля лететь вместе с ним, все было бы иначе и ничего бы не случилось. «Утром он скажет “НЕТ” и попадет в другую команду… и утром они полетят за реку, в Союз». Но он понимает, что иначе бы и не было. И то, что Союз с одной стороны воспринимается, как спасение, а с другой- именно ОН обеспечил этот знак зверя, посылал туда людей и шлет им новую смену.

На последней странице мы совершенно четко видим, что Черепаха летит в вертолете к мраморной горе. Такой замкнутый круг. И последняя фраза романа «И жертва свершается!».

Особое построение фраз в соответствии с состоянием героя… когда, например, показывает наркотическое состояние героя - нет знаков препинания, а потом не показана где чья реплика…

Колонна плывет в свистящем пространстве... Останавливается. Наводчики все таки сбились. Моторы умолкают. Колонна молчит посреди поющих холмов. Люки задраены. Но пыль просачивается. На зубах хрустит песок. В машинах горят плафоны. Солдаты обедают.

— Ну что, косячок перед жратвой?

— Давай, эта заваруха надолго.

— Артиллерия, дернешь?

Черепаха отказывается. Солдаты зажигают и пускают сигарету, начиненную анашой, по кругу. Сладкий пряный дым. Выкурив сигарету с анашой, они сразу же достают обыкновенные сигареты и зажигают их. В машине нечем дышать. Затем они набивают вторую сигарету. У них резкие и громкие голоса. Давай, братан, пыхни, чего ты, это не страшно, хорошо, лучше водки, от водки ты просто как будто уставший, язык еле ворочается, руки как крюки, а... Э, от водочки весело. Ну, от косячка то веселей, и главное, видения бывают... давай, братан, разок — не пожалеешь. С первого раза, может, ничего не будет. У кого как, у одних с первого, а у других лишь после третьего раза кайф. Давай: музыка, картинки цветные... зашибись! не пожалеешь. Ты сколько служишь, артиллерия?.. О, сколько ты отслужил! Да он уже полгода!.. хха хх! это срок, гадом буду. Ну, еще косячок? Давай по кругу. Нет, ты не так, надо вот так, с воздухом, понял? вот так: пфыы. Давай еще: пфыы. Ну, тащишься?

Еще косячок. И еще косячок.

Давайте не орать, давайте поприкидываемся. Нет, надо пожрать. Пожрешь — весь кайф сломаешь. Поприкидываемся чуток, а потом похаваем. Не хавать, а ку ю ю щать, как говорил товарищ прапорщик Мырзя... вот мужик был. Нет, у меня уже крокодилы в животе. Ну жри, только не чавкай, я буду прикидываться. В ресторан? В театр. Пфф!.. слышали? — пижон!.. Не мешайте, он в театре. А что там? Путешествие слона... Не мешайте. ...который решил... Кто? Слон решил отправиться в поход в тараканью... Пижон, — театр. Пошел бы в ресторан. В ресторане он был в прошлый раз. Это еще под конец залупнулись урки, и он им дал! Представляю, что он устроит в театре. Всех актрис... А я, сколько ни прикидываюсь, все какую то дрянь вижу, какие то заборы, трубы. Нет, я, например, иногда... А за мной всегда голова. А? Голова живая. Без туловища? Ну голова, без рук, без ног, просто голова с ушами. Зрячая? Без глаз, дыры вместо глаз, а зрячая, сука. Череп? Нет, волосы, кожа, щеки — все, а глаз нет. И вот она выкатывается — и под ноги... Нет, я тоже буду жрать. Не жрать, а ку ю ю щать, как говорил товарищ прапорщик. Фамилие такое... забыл, бля... молдав. Не мешайте, мужики, там, небось, уже второе действие. Ну как, артиллерия? Жрать хочется? Ха ха! хо! это — свинячка! Так не менжуйся, рубай. Не рубать, а ку ю ю щать, как наш прапорщик... А ты не москвич? Это хорошо. У нас был один москвич, одна падла рыжая. Все москвичи хитрожопые. Но второй не москвич, а тоже гад. Второй — баран, деревня, его рыжий сманил, он бы один не пошел, а у рыжего язык был... студент. Вот я давно заметил такую штуку: чем кто лучше говорит, тем он больший гад. Москвичи все такие. Я раз в Москву приехал, а там — все такие... Да вайте хавать.

Не хавать! А ку ююю щать!

Как говорил...

Товарищ...

Прапор!!!

Еще более полно можно рассказать о войне, описывая не войну. Когда миру апокалипсическому противопоставляется идиллическое. По такому принципу строится рассказ «Колокольня» (90г.).

Это редкий пример такой военной прозы, потому что перед нами современная идиллия. Этот жанр идет еще из античности, пастушья жизнь, потом возродился сентименталистами и, собственно, благополучно умер. То есть он воспринимается как абсолютно архаичный. Как что-то совершенно новаторское преподносит идиллию Ермаков.

Уже в самом названии рассказа содержится место, вокруг которого концентрируется этот идиллический мир. Это деревня «Колокольня», расположенная на старой смоленской дороге. Такая деревня действительно есть, расположена в Демидовском районе. Все там описанное, абсолютно достоверное.

Это современная идиллия, потому что ее уже коснулся процесс всеобщего тотального разрушения. Название деревне дала церковь с высокой башенкой-колокольней, играющей ось мира. Церковь эта разрушенная, без икон, без креста, без колокола, из нее растут березы, клен. Ее пытались растащить по кирпичу люди, но до конца им это не удалось. Губительный конец приносит сама природа: расшатывает оставшиеся кирпичи, растут деревья, убивая кладку. Этот процесс разрушения накладывает отпечаток и на само название - не колокОльня, а колокольнЯ.

Истинный идиллический топос этого рассказа - дом главного деда: чердак служил герою кабинетом- там он писал письма, читал. Чердак связан с творчеством. Из окна хорошо была видна вся деревня, и из него дед рассматривал жителей, что вдохновляло его на раздумья и творчество.

С этим домом связано несколько поколений: старшее - дед Паша, которому рассказ и посвящен, жена деда, внук деда - герой, его женщина и их младенец. Большинство персонажей имен не имеют. Только дед Паша и священник сельский отец Александр. Но имена здесь и не нужны, потому что перед нами универсальный деревенский быт самой обычной деревенской семьи. А то, что имена есть у двух персонажей, тоже символично6 дед играет роль первопредка, основателя семьи, и священник – отец духовный.

Уклад семьи описан в соответствии с укладом природы. «уютная зима и сладострастные весны и грозы июня, и синева августа..»

Дед по долгу сидел с внуком, рассказывая ему выдуманные истории. Жена его всегда первой вставала, растапливала печь, готовила. Дом был гостеприимным: кто-нибудь из путников, бродячих старух всегда в нем задерживался, получая здесь и кров, и еду.

Герой еще молод и в нем угадывается писательское начало: он наблюдателен, стареется все записывать, богатая фантазия, увлекается востоком.

Когда он путешествовал по Байкалу, встретил женщину и «еще до армии успел пожить».

Вся лексика, связанная с любовью и эротикой, не называется напрямую - особенность.

Герой выходит рано утром покурить во двор после ночи любви и наблюдает за цветущим садом. «земля, принявшая кое-где семена и дающая уже проросшие ростки..».

Беременность проходит во время сбора урожая и к зиме рождается ребенок. Мать и дитя описываются через призму крестьянского мироощущения - разговор о них переплетается с разговором о корове и теленке. И корова замещает образ женщины.

Пространство деда, колокольни противопоставлено пространство востока, где герой находится на войне. Там все никак дома: циклическое время колокольни противопоставлено времени линейному на воне. Которое поддается счету. «Был день первый, второй, двадцатый…». И это время ведет к смерти.

Метафоры противопоставленные…

Вместо заботы о корове - кормилице, описано бессмысленное убийство черепахи. Сержант бил по черепахе кувалдой, пока не превратил ее в кровавую кашу. Сцена эта символична: в мифологии черепаха – символ мироздания, дома и защищенности. На войне все эти представления уничтожаются.

В этом враждебном мире мир колокольни не может существовать реально. И мы понимаем, что все описывалось, как мир колокольни, - не реальность, а последний сон героя. И на последней странице никакого спасительного выхода для читателя не остается. Этот сон становится метафорой смерти. И мы понимаем, что на родину возвращается не сам герой, а его душа. И это последнее чудо стало возможно, потому что он принял крещение перед уходом в армию. И тоже смерть здесь не названа, скрыта и представлена через своих «заместителей» - сон и зазвеневший колокол, которого на самом деле нет.