Сергей Довлатов

Однажды дочка спросила Довлатова:

- Что же тебя все не печатают?

- Не хотят.

- А ты напиши про собаку.

Тогда он придумал сказку:

«В некотором царстве жил-был художник. Вызывает его король и говорит:

- Нарисуй мне картину. Я тебе хорошо заплачу.

- Что я должен нарисовать? – спросил художник.

- Все, что угодно, – ответил король, – за исключением маленькой серой букашки.

- А все остальное – можно?! – поразился художник.

- Ну, конечно. Все. кроме маленькой серой букашки.

Художник уехал домой.

Прошел год, второй, третий. Король забеспокоился. Он приказал разыскать художника. Он спросил:

- Где же обещанная картина?

Художник опустил голову.

- Отвечай, – приказал король.

- Я не могу ее написать, – сказал художник.

- Почему?

Наступила долгая пауза. Затем художник ответил:

- Я думаю только о серой букашке...»

В этом русле развивалась вся жизнь Довлатова. Родился в самом начале Отечественной войны в эвакуации в Уфе 3 сентября 1941 года, умер в разгар политической перестройки в России, в эмиграции 24 августа 1990 года в Нью-Йорке от сердечной недостаточности.

Образование он выбрал себе филологическое. В 1959 году поступил на отделение финского языка филологического факультета Ленинградского государственного университета и учился там два с половиной года, так и не окончив: работа писателя его поглотила полностью.

Принадлежал к той молодежной бунтарской среде, которая не принимала лживой советской морали, и сам он горько шутил: «От хорошей жизни писателями не становятся». Одно время он принадлежал к ленинградской группе писателей «Горожане», которую организовал Борис Вахтин, и сюда же входили Марамзин, Ефимов, Губин. Группа эта осталась неофициальной. Для того чтобы избежать участи Бродского, которого осудили за тунеядство, мать Бориса Вахтина - Вера Панова (русская советская писательница, член Союза писателей) оформила Довлатова своими секретарем. Благодаря ей он избежал преследования.

Из университета он ушел в армию на срочную службу, попал в охрану исправительных колоний в Республике Коми. Демобилизовавшись оттуда, он привез в своем вещмешке уже готовую книгу – рукопись повести «Зона. Записки надзирателя». Этот самый первый литературный опыт Довлатова уже был принципиально новым словом в лагерной литературе, которая уже к тому времени существовала (Александр Солженицын «Один день Ивана Денисовича»). Почему новое слово и какая традиция существовала?

Существовала традиция, идущая от «Мертвого дома» Достоевского, Солженицына, Шаламова и многих других, которые видели в заключенных жертв режима и образы заключенных, так или иначе, превращали в образы страдальцев, мучеников за идею.

С другой стороны в советской литературе господствовал другой стереотип «милицейской прозы», когда арестант – злодей, за которым охотится доблестная советская милиция.

Довлатов нашел третий путь и его подсказал ему его собственный жизненный опыт. Он с изумлением убедился, что в зоне не оправдывается ни тот, ни другой взгляд. Он пришел к выводу, что и заключенные, и надзиратели удивительно походи друг на друга. Они находятся в одной пространстве зоны и ее законы актуальны для всех, поэтому и заключенные, и охранники представляют там единое целое. И единый беспощадный жестокий мир простирается по другую сторону от колючей проволоки. «Солженицын был заключенным. Я - надзирателем. По Солженицыну лагерь - это ад, я же думаю, что ад - это мы сами...».

То есть он приходит к выводу, что человек по своей природе не злой, и не добрый, он – чистая доска. И только будучи помещенным в экстремальное условие, человек начинает себя проявлять в абсолютно неожиданном качестве. Он описывает массу случаев, когда человек физически сильный, спортсмен, может быть на зоне опущенным, и наоборот.

Другая мысль, которая является центральной в этой книге, зона – модель советского государства в миниатюре. И даже само по себе название «Зона» тоже показательно: оно не означает, что там описываются обстоятельства только в лагере; в зоне действуют те же самые законы государства.

Книга была абсолютно новаторской с самого начала. Довлатов ее написал тоже новаторски, не только по самой идее, он искал новые пути повествования и ему это удалось. Текст состоит из двух текстов: с одной стороны – из писем к издателю Довлатова, с другой - из историй.

В книге есть традиции, на которые он ориентируется, но которые не очевидны: «Конармия» Бабеля, где тоже главный персонаж – интеллигент, который попадает в среду малообразованных, агрессивных солдафонов, как он меняется и сам становится таким. Эволюция самого героя, амбивалентность всего происходящего – основная параллель.

После демобилизации, Довлатов занимался боксом, работал в газете, был экскурсоводом, камнерезом, журналистом в Талине, но не писателем. Свое 35-летие он встретил под плакатам с своей комнате, прибитым ножом к обоям, «35 лет в дерьме и позоре!». Так он ощущал свою жизнь. «В Союзе я диссидентом не был. (пьянство не считается.)..»

В его случае андеграунд оказался не столько осознанным выбором, сколько вынужденным выходом.

С конца 60-х его рассказы распространяются исключительно в самиздате, с конца 70-х они начинают широко публиковаться за рубежом, прежде всего в журналах «Континент» и «Время и мы». В издательстве «Ардис» вышла его книга «Невидимая книга». «Скажу без кокетства: издание этой книги значило для меня гораздо больше, чем Нобелевская премия сейчас. Появился какой-то смысл, и я перестал ощущать себя человеком без определенных занятий».

В августе 78 г. Довлатов иммигрировал в Вену, а потом переселился в Нью-Йорк. В его случае иммиграция абсолютно не была желанной, была скорее вымученной. «Я уехал, чтобы стать писателем, и стал им, осуществив несложный выбор между тюрьмой и Нью-Йорком. Единственной целью моей эмиграции была творческая свобода. Никаких других идей у меня не было, у меня даже не было особых претензий к властям: был одет, обут, и до тех пор, пока в советских магазинах продаются макаронные изделия, я мог не думать о пропитании. Если бы меня печатали в России, я бы не уехал».

За 12 лет в эмиграции Довлатов опубликовал 14 книг. На сегодняшний день его произведения переведены на десятки языков. Он стал самым известным и читаемым русским писателем в Америке после Солженицына, Пастернака, Набокова и Бродского. Незадолго до смерти он получил доступ и к советскому читателю.

Ядро его прозы, которая вся автобиографична, составляют книги:

• Зона (Повесть о службе в Охре)

• Компромисс (о работе журналиста)

• Заповедник

• Ремесло (о неудавшихся попытках издать книгу рассказов в СССР)

• Наши (о семье и собственной молодости)

• Чемодан (о семье и иммиграции)

• Филиал (о молодости, любви и иммиграции)

• Соло на ундервуде: Записные книжки

При всей внешней несхожести, есть что-то общее с судьбой Бродского: оба они выходцы и Ленинграда и тамошней лит-ой школе, оба они (каждый в своем) сдержанны и не приемлют пафоса, оба выбрали сходную жизненную позицию – не включенность ни в какие структуры, принципиальная неофициальность и сугубо частная точка зрения на жизнь. Почти ровесники, оба они пополнят галерею, так называемых «лишних людей». И при этом они сумели воспринять свою судьбу с достоинством и даже с благодарностью, категорически отвергая ареол мученичества. Превратили изгойство в точку зрения, отчуждение – в стиль, а одиночество – в свободу. Они переродили сам тип лишнего человека. Бахчанян любил повторять: «Лишний человек- это звучит гордо».