Раздел 1. Риторика как дисциплина

§ 1.1. К предварительному определению дисциплины (этапы становления риторической проблематики). Риторика (греч. ρ̀ητορική «ораторское искусство») – одна из самых древних гуманитарных дисциплин. Её облик исторически и этнически изменчив. Как отметил один из французских теоретиков и историков риторики В. Флореску, за свое 25-вековое существование она определялась сотнями формул. Из этих формул одни составляют ядро классических (в нашем понимании – типичных для той или иной исторически состоявшейся эпохи) риторик, другие можно назвать неориторическими (принадлежащими современной риторике). Можно выделить несколько главных групп определений, характеризующих этапы становления риторической проблематики.

Первая группа определений (условно называемая греческой) трактует риторику как «искусство убеждения». Платон приписывает это определение Горгию, иногда авторство связывается с Исократом. Так или иначе, в греческой античности и в более поздние времена эта трактовка являлась если не единственной, то центральной у Платона, Исократа, Аристотеля и других философов и риторов. Ядром древнегреческой риторики является понятие убеждения. Точные границы этой категории установить достаточно сложно. Однако вполне возможно указать направления, в соответствии с которыми формировалось представление об убеждении, а именно: логос, этос, пафос. Логос предусматривал участие в процессе воздействия средств, апеллирующих к разуму (эти средства, по мысли Аристотеля, «заключаются в действительном или кажущемся доказывании… когда оратор выводит действительную или кажущуюся истину из доводов, которые оказываются в наличии для каждого данного вопроса» [Аристотель 1978: 19-20]). Понятие этоса отсылало к средствам убеждения, контролирующим настроения аудитории (коммуникация оказывается окрашенной «аргументами к этосу» тогда, когда адресат «приходит в возбуждение под влиянием речи, потому что мы выносим различные решения под влиянием удовольствия и неудовольствия, любви или ненависти <наводимых оратором>» [Там же: 20]. Категория пафоса выделяла систему средств убеждения, обусловленных «характером говорящего»; иными словами, было установлено, что влиятельность адресанта усиливается в том случае, если речь «произносится так, что внушает доверие к человеку, ее произносящему» [Там же: 19]. Таким образом, речь, воздействующая на слушающего, оказывается объектом, культивируемым греческой риторикой.

Вторая группа определений принадлежит римской цивилизации, причем самой удачной до сих пор считается дефиниция Квинтилиана: риторика – ars bene dicendi, т.е. «искусство говорить хорошо». Bene здесь означает оптимизацию речи со стороны результата коммуникации и с точки зрения ее эстетической характеристики. С этого времени риторика начинает свое движение в сторону усиления интереса к литературно-языковому (стилистическому) компоненту текста.

Третья группа, характерная для средневековья и начального периода Возрождения, трактует риторику как ars ornandi – «искусство украшения (речи)». Возникновение этого третьего «типа» риторики является результатом пересмотра античных представлений о единстве мысли и слова, а также фактом последовательного ограничения состава риторических разделов, включавших первоначально и способы формирования мысли. По удачному сравнению немецкого философа Г.-Г. Гадамера, ограничение предмета риторики, происходящее при орнаменталистском понимании искусства убеждения, аналогично сужению объема основного риторического понятия метафоры: если у Аристотеля метафора была средством познания (осмысления нового через уже известное), то со временем она стала рассматриваться прежде всего как элемент украшения речи.

Появление четвертой группы определений можно условно отнести к XVI-XIX векам, когда в силу массового развития книгопечатания было обращено особое внимание на воздействующий эффект письма. Риторика в этой ситуации выдвинула тезис о правомерности «науки о всякой предложенной материи красно писать» (М. В. Ломоносов). Однако еще показательнее то, что пользу от риторики стали видеть в тех предпосылках, которые она создавала для ars bene legendi – «искусства хорошо читать», т.е. знания о способах создания речи помогали постигать и оценивать публичные выступления, длинные диспуты и в особенности письменные тексты (Ф. Меланхтон).

Пятая группа создает представление о своеобразии современной риторики. Во всей пестроте подходов, которыми характеризуется неориторика, можно разглядеть одно весьма существенное ее качество: понятие убеждения, проецируясь на все коммуникативное событие, описывает производимые речами изменения как такие, которые зависят от совместных усилий партнеров по общению. Отсюда: риторика – это дисциплина о диалогичности воздействия, о «борьбе за согласие» (О. Розентшток-Хюсси), т.е. о том, без чего не возможен монолог (ср. высказывание О. Розентштока-Хюсси «Мы говорим лишь потому, что мы должны слушать») и что пытается имитировать массовая опосредствованная коммуникация.

Каждый из этапов становления риторической проблематики позволяет по-особому взглянуть на изучаемый предмет. Соответственно возможность разнообразных трактовок риторики объясняется составом самой доктрины, стремящейся во всей полноте или же с акцентом на отдельных вопросах передать сложность феномена эффективного общения. Вместе с тем, в основании всех этапов развития риторики находится одна общая тенденция – все начинается с осознания результативности речевого действия и переходит к идее культивирования правил порождения и понимания продуктивной речи, к созданию риторического искусства. Другими словами, содержанием риторики выступают концепции, осмысливающие феномен речевого общения в аспекте эффективности.

§ 1.2. О предмете современной риторики в связи с категорией эффективности. При рассмотрении риторики, как и любой другой научной дисциплины, необходимо сначала разграничить понятия ее объекта и предмета. Объект – это то, что дано вне самого изучения и потому может быть освоено разными науками. Так, общение как сложный многоуровневый процесс может изучаться целым комплексом гуманитарных дисциплин (филологией, философией, логикой, психологией, социологией, этикой, эстетикой, педагогикой и др.) и, не исчерпываясь ни одной из них, способно оставаться открытым для других отраслей научного познания. Если объект стоит над индивидуальностью той или иной науки, то предмет – это то, что формирует облик дисциплины, вычленяя из целого какую-либо его часть. Предметом для риторики является общение, осмысленное с позиции эффективности, соответственно объектом – коммуникация как таковая.

В литературе можно встретить следующие характеристики предмета риторики:

I. По мнению А. К. Михальской, объектом риторики может служить «риторическая деятельность» [Михальская 1998: 39] как такая, при которой «мотив подчиняется (а иногда и вовсе подавляется) вербально осознанной целью», «цель диктует необходимость поисков соответствующих для ее реализации средств, предполагает знания о них, интегрирует речевые действия в систему, организует их в определенную последовательность» [Там же: 37]. Своеобразие же дисциплины проявляется в том, что она, оценивая риторическую деятельность (очевидно, образцы ораторского искусства) в терминах «хорошо / плохо», «должно / недолжно», «истинно / неистинно», вырабатывает систему предписаний. Иначе говоря, предмет риторики состоит в обобщении и культивировании правил диалогического, гармонизирующего, истинностного общения, поэтому «риторика является … деонтологией (т.е. учением о том, как должно быть; примечание моё. – П.К.) речи», поэтому «не вполне корректно было бы назвать риторику наукой – это скорее рекомендательная практически ориентированная (хотя и имеющая самостоятельную теорию) дисциплина» [Там же: 39]. Таким образом, в позиции А. К. Михальской обращает на себя внимание следующий ряд моментов: а) риторика представляет собой своеобразное этическое, мировоззренческое учение, для которого источником норм выступает риторическая деятельность, а кодексом – система правил диалогической, гармонизирующей, истинностной речи; б) риторика имеет практическую направленность; в) риторика строит свою систему при наблюдении за образцами речевого искусства.

II. О. Б. Сиротинина представляет предмет риторики в виде теории и методики мастерства речи. Для риторики (теории и методики) главное – «выяснить, что в общении является наиболее эффективным» (целесообразным, воздействующим, гармонизирующим) и «как лучше добиться эффективности речи» [Сиротинина 1998: 51]. В таком понимании риторика имеет следующие отличительные особенности: 1) риторика есть рекомендательная наука; 2) как рекомендательная наука, риторика имеет в качестве своего фундамента прежде всего культуру речи и стилистику [Там же: 52]; 3) самостоятельность риторики состоит в выработке нормативов относительно функционирования таких качеств речи, как целесообразность, действенность и гармоничность (бесконфликтность); 4) для обучения риторическому мастерству в дисциплине должна быть предусмотрена методическая часть.

III. А. А. Волков, устанавливая предмет риторики, ограничивает его, с одной стороны, аргументацией как аспектом словесного творчества (т.е. определенным типом речевого воздействия), а с другой – «филологической инженерией» речи (т.е. проектированием аргументации, созданием ее модели, ее виртуального образа, опираясь на который можно совершенствовать себя как ритора) [Волков 2001]. Ср.: «Во всем многообразии видов и родов произведений словесности риторика изучает определенный аспект словесного творчества – аргументацию (выделено мной. – П. К.)… Особенность риторики состоит в том, что изучение произведений слова для нее не самодовлеющая цель, но средство. Большинство наук о слове… ограничивают свой предмет фактами языка – они исследуют продукты речевой деятельности. Предмет риторики – произведение слова, которое еще не создано (выделено мной. – П. К.), но которое предстоит создать… риторика обобщает опыт искусства аргументации и отражает реальные нормы культуры слова, сложившиеся исторически» [Там же: 9]. Следовательно, самостоятельность риторики, по А. А. Волкову, предопределена созданием интегрированного образа аргументации, способного выступать в качестве системы правил, норм, предписаний, стандартов, идеалов и моделей, т.е. всего того, что должно составлять пласт культурной компетенции публичного человека – проповедника, преподавателя, философа, юриста, государственного деятеля, публициста, писателя [Там же: 11]. Риторика в этом смысле – профессионально ориентированная ортология публичного аргументирующего общения.

Даже этот, столь неполный, перечень формулировок позволяет выявить весьма характерные для сегодняшнего дня подходы, связанные с установлением предмета риторики. Эти подходы направлены на то, чтобы придать риторике прикладной характер, представить ее как продолжение тех дисциплин, которые имеют дело с формированием коммуникативной и языковой компетенции человека. Вместе с тем, установка на ограничение содержательного объема дисциплины никак не сказалась на проработке такой фундаментальной категории риторики, как эффективность. Зачастую контексты, в которых употребляются этот термин и связанные с ним однокоренные образования, создают впечатление, что эффективность – это:

а) понятие, имеющее отношение к оценке конкретной речи (ср. реплику: Речь Демосфена «За Ктесифонта о венке» эффективна),

б) критерий, исходя из которого эта оценка производится (ср. фразу: С точки зрения эффективности, речь Демосфена «За Ктесифонта о венке» является образцовой),

в) номинальная характеристика, функционирующая как предписание «под эффективностью следует понимать то-то и то-то» и употребляющаяся в значении, четко заданном специалистом; ср. два отрывка, в которых устанавливается смысл категории «эффективность»:

Михальская 1996: 36

Современная риторика, отражая наиболее актуальную проблему речевого общения в современном мире – проблему обеспечения наилучшего взаимопонимания между людьми, конструктивного решения возникающих конфликтов, прежде всего решает задачу объединения участников общения. Поэтому как непременное требование к успешной речи сегодня вводится еще одно условие (помимо двух первых – целесообразности и силы воздействия речи на адресата; примечание мое. – П.К.) – гармонизация отношений говорящего и адресата. Гармонизирующая речь – это, возможно, речь будущего; в настоящее время она представляет собой скорее идеал, к которому нужно стремиться, но идеал вполне осознанный и реально значимый. Потому в наше определение риторики мы и включаем это насущное для всех нас сегодня понятие – понятие гармонии… Итак, современная риторика – это теория и мастерство эффективной (целесообразной, воздействующей, гармонизирующей) речи.

Рождественский 1997: 152-153

… речь может быть более или менее эффективной. Если речь неэффективна, то деятельность в обществе не развивается. Для того, чтобы речь была эффективна, она должна обладать свойствами новизны, уместности и правильности… Сочетание новизны, уместности и правильности – основа эффективности речи и действия.

На наш взгляд, под эффективностью перспективно понимать частный (внутридисциплинарный) принцип, позволяющий представлять категории языка, речи, речевой деятельности и речевого поведения в двух аспектах: с позиции осуществления ими функции воздействия и с точки зрения оптимизации конативной (воздействующей) коммуникации. Таким образом, если мы признаем за единицами речевого общения способность воплощать акт воздействия (ср. изречение Л. Витгенштейна «Слова суть дела» [Витгенштейн 1994: 232]), то предметом риторики можно считать все то, что эту возможность реализует. Признание же за категориями языка, речи, речевой деятельности и речевого поведения способности оптимизировать акт воздействия влечет за собой внесение в рамки риторики разнообразной прикладной проблематики. Это означает, что принцип эффективности – это методологическая установка, конкретизирующая общий гуманитарный принцип, согласно которому язык (в широком смысле этого понятия) есть «чистейший и тончайший medium социального общения» [Волошинов 1998: 307] и средство «расширения» (т.е. изменения) сознания индивида [Потебня 1958: 18].

Методологическое прочтение категории эффективности имеет для риторики и ее предмета два важных следствия: первое из них указывает на неоднородный характер знаний, постулирующих содержание предмета риторики, второе – на множественность тех подходов, которые применяются к изучению этой проблемной области.

Знания, которые кристаллизуются вокруг предмета риторики, в тенденции имеют склонность бытовать в разных ипостасях: то в виде описательных обобщений, полученных в ходе предметно-познавательной деятельности, то в виде ценностей, созданных в результате применения оптимизирующих процедур. Добытые такими путями знания способны:

(1) описывать закономерности речевого воздействия и, как следствие, объяснять, предсказывать некоторую совокупность фактов, имеющих отношение к результативному общению,

(2) регламентировать посредством целого инвентаря ценностей (номинальных определений, рекомендаций, предписаний, конвенций, стандартов, идеалов, норм, правил и т.д.) одобряемые, принимаемые и культивируемые обществом и / или профессиональным сообществом стили, формы и типы воздействующей коммуникации, а потому влиять на оценку реальных коммуникативных событий.

Мысль о синтетическом статусе риторических знаний достаточно наглядно иллюстрируется следующим фрагментом из книги «Умение говорить публично» известного методиста начала XX века А. В. Миртова [Миртов 2000: 26]:

(1) Характер речи зависит и от аудитории, перед которой приходится выступать.

(2) Хорошо заранее знать состав своих слушателей, приблизительный умственный их уровень и насущные их интересы.

(3’) Говорящий все это должен учесть и использовать.

(3’’) Впрочем, опытный оратор сразу, взглянув на аудиторию, знает, с кем имеет дело.

(4) Состав аудитории может быть самый разнообразный. Говорящим на политические и общественные темы чаще всего приходится обращаться к смешанной аудитории: здесь и рабочий, и профессор, и ученик, и торговец, и т.д.

(5) Реже приходится выступать перед однородным составом слушателей: учащиеся, рабочие, солдаты, «публика», наконец, идейные противники.

(6) Эмоционально-воодушевленная речь, как и речь научно-обоснованная, встретят живой отклик в рабочей и городской среде. В деревне не нужно ни того, ни другого. Бесхитростная речь на доводах «здравого смысла», с яркими примерами житейского порядка – вот лучшее слово для крестьян.

Автор этого отрывка, ставя проблему успеха оратора в зависимость от фактора адресата, использует как оценочные, так и описательные способы представления знаний. Суждения о: (а) влиянии типа адресатов на способ организации публичной речи (1), (б) роли опыта при ориентировке в статусе слушателей (3’’), (в) частотности однородного / неоднородного состава аудитории (4, 5) представляют собой обобщения, опирающиеся на эмпирически установленные тенденции. В противовес этому, высказывания, советующие учитывать интеллект и настроения аудитории (2; 3’), выбирать подобающий случаю стиль выступления (6) и, тем самым, предлагающие придерживаться социально значимых стандартов при организации речемыслительной и поведенческой активности, имеют вид предписаний.

Таким образом, одновременное бытование описаний и ценностей в корпусе риторического знания делает не вполне оправданной ту категоричность, которая зачастую допускается в формулировках предмета риторики. Рекомендательность или, напротив, описательность (теоретичность) риторики не должны пониматься буквально уже в силу непродуктивности и условности такого разъединения: как неудачны ценности, сформулированные без предварительного обобщения реальных коммуникативных событий, так и громоздки описания, созданные без заранее поставленной практической задачи.

Принцип эффективности, понимаемый в описательном и ценностном ключе, способен продемонстрировать еще и разнообразие исследовательских сценариев, лежащих в пределах предмета риторики. Теоретическая (описательная) программа дисциплины, ставя знак равенства между понятиями «эффективность» и «влиятельность», «действенность», «результативность» (ср.: эффективность есть «степень достижения результата общения относительно коммуникативного намерения» [Варзонин 1998: 57-58]), сводит предмет риторики к изучению примерно следующего перечня проблем: из чего состоит, как протекает, почему меняется, от каких условий зависит, в какие формы «отливается», к чему приводит процесс речевого воздействия. Все эти проблемы, раскрывая онтологию конативной коммуникации, формируют установку на познание того, «как все обстоит на самом деле»; качество же решения поставленных проблем зависит от полноты обобщений, учитывающих все нюансы и сложности рассматриваемого феномена.

Как правило, теоретический компонент, представленный в таком виде, до сих пор остается поделенным между разнообразными, граничащими с риторикой дисциплинами. Так, психолингвистика и психология изучают протекание и составные части процесса речевого воздействия, его основные типы, условия формирования результата воздействия и ряд других вопросов. Лингвопрагматика – прежде всего такие компоненты ситуации воздействия, как правила и принципы конативного общения. Стилистика – преимущественно языковые механизмы осуществления риторически значимой речи и т.д. Некорректность изоляции теоретического направления риторики очевидна и может быть обоснована тем, что решение прикладных задач риторики обычно невозможно без предварительных знаний о природе оптимизируемого объекта. Интегративный характер принципа эффективности, думается, способен изменить отношение к тем знаниям, которые в силу их описательности иногда считаются «нериторическими».

Вместе с тем, следует признать, что большая часть риторической информации подается в режиме оптимизирующего подхода. Это значит, что риторика в основном видится в качестве прикладной дисциплины, а ее предмет (значимая для практических целей воздействующая коммуникация) воспринимается в составе современной культуры речи (ортологии) и регламентируется по принципу «интересно не воздействующее общение как таковое, а его наилучший вариант, его социально востребованный образец».

С позиции прикладного ви́дения риторики, в компетенцию ее предмета издавна входит создание таких моделей, которые принимают во внимание только существенные параметры конативного общения и необходимы для решения конкретных практических задач, таких как:

а) обеспечение общества ценностями человеческого общения на основе выявления, отбора и кодификации социально одобренных речевых образцов, отвечающих на следующие главные для ритора вопросы:

• как должен действовать человек, имеющий определенный внеречевой замысел,

• какими правилами он должен быть наделен в процессе воздействия посредством текста,

б) применение знаний о воздействующей функции общения в не собственно конативно ориентированных дисциплинах и в различных сферах практической деятельности человека,

в) разработка методики преподавания риторики,

г) популяризация знаний о риторической специфике высказывания.

Так, все частные риторики носят прикладной характер.

Как проявление в риторике прикладного «начала» можно расценивать созданную Квинтилианом методику обучения ораторскому мастерству. Она учитывает только важные для формирования ритора этапы – изучение теории риторики, анализ классических образцов ораторского искусства, подражание образцам, собственную ораторскую практику (см. об этом: [Рождественский 1997: 166-167]) – и ориентируется на тех, для кого риторические знания составляют часть профессиональной компетенции.

Пятичастный риторический канон также может интерпретироваться в свете прикладных задач риторики. Канон как совокупность стадий проработки темы есть и обучающий прием, и стандарт, на который ориентируются при подготовке к ораторскому выступлению.

В современной риторике примером актуализации прикладного направления может служит работа Дж. Лича «Принципы прагматики». В ней автор пытается представить общение в свете принципов и правил «хорошего коммуникативного поведения» [Leech 1983: x] и рассматривает фигуру говорящего как такую, которая сознательно выбирает безукоризненные речевые тактики для достижения цели. Это свидетельствует о нормализаторской направленности данного исследования и потому создает прецедент для описания образцовых воздействующих механизмов.

Таким образом, предмет риторики не только включает в себя функционально неоднородные знания, но и с очевидностью может охватывать собой комплекс различных дисциплинарных направлений. Иными словами, предмет риторики, подходя к категориям речевого общения с позиции их эффективности, мыслится в единстве теоретического и прикладного направлений: риторика, с одной стороны, задается вопросом «Что такое речевое воздействие на самом деле?», а с другой – пытается сделать свои знания пригодными для социально ориентированной деятельности людей.

§ 1.3. Дисциплинарная схема современной риторики. Предмет каждой научной дисциплины определяет и ее структурную организацию, т.е. те отрасли и разделы, которые входят в данную науку. Традиционно риторика рассматривается в составе двух отраслей – общей и частной риторики: в интерес общей риторики входит изучение того, как создается воздействующая (убеждающая) речь; частная риторика стремится приспособить знания о воздействующей (убеждающей) речи к различным родам и видам речевого общения. Поэтому есть все основания считать, что в рамках классической дисциплинарной схемы становление прикладного аспекта соответствовало спецификации знаний о воздействующей функции речи, углублению представлений о зависимости способов конативной коммуникации от условий конкретной ситуации общения, а также было тесно связано с осознанием того, что речевое общение – важнейший регулятор социальных отношений. С другой стороны, возможное понимание классической общей риторики как отрасли теоретической нуждается в весьма существенной оговорке: при всем том, что риторика одной из первых поставила вопрос о посредничестве языка между человеком и окружающим его универсумом, прежде всего социальным, она в моделировании конативной коммуникации исходила из оптимизирующей функции речи и, опираясь на лучшие примеры (прототипы) воздействующего общения, выявляла показательные способы словесного убеждения, стандарты речевой и речемыслительной активности и технологии становления коммуникативной компетенции. Свидетельством такой неоднородности общей риторики может являться классический риторический канон, который трактуется то как «алгоритм речевого поведения», «модель речевой деятельности» [Безменова 1991: 4, 43], «учитывающая все стадии процесса трансформации предмета в слово» [Клюев 1999: 10], то как стандарт «предтекстовой» активности, связанной с подготовкой к ораторскому выступлению. Это означает, что главная цель изучения риторики всегда оставалась сугубо практической и сводилась к овладению искусством слова, преобразующего мир.

Возрождение риторики, являясь примечательным событием культуры ХХ столетия, внесло некоторые коррективы в структуру дисциплины. Классическая схема риторики была затронута инновационными изменениями по нескольким аспектам.

Во-первых, стали создаваться новые риторические или близкие к риторическим направления, исчерпывающий перечень которых до сих пор может считаться условным. К таковым следует отнести:

а) ряд «парариторических» – т.е. внутренне риторических или использующих основные понятия классической риторики (термин Н.А. Безменовой [Безменова 1991: 135]) – концепций (прагматику, лингвоэтологию, лингвоэтнографию, психолингвистику, психологию интеллектуальных способностей, стилистику, культуру речи т.д.);

б) метариторику – направление, обобщающее исторический опыт риторики [Там же: 121-127];

в) риторическую критику – методологическое течение, объединяющее вокруг себя исследования, цель которых состоит в разработке и систематизации процедур, направленных на анализ и оценку конативности письменных и устных текстов [Александрова 1987: 71; Медведева 1987: 99];

г) риторическую герменевтику – учение, рассматривающее феномен понимания как важный фактор интенсификации (усиления) речевого воздействия [Александрова 1987: 71];

д) этнориторику – область риторики, изучающую эффективность общения в свете проблем этнической идентичности и национально-культурного разнообразия речевой коммуникации [Михальская 1996: 39].

Во-вторых, в ХХ веке на основе переосмысления традиционных для риторики категорий было реанимировано и получило дальнейшее развитие учение о таких экспонентах (средствах) воздействия, как аргументы (см. работы по теории аргументации [Алексеев 1991; Баранов 1990; Безменова 1991: 44-56; Брутян 1984; Волков 1987; Ивин 1997; Караулов 1987: 245- 258; Перельман, Олбрехт-Тытека 1987; Проблема эффективности речевой коммуникации 1989; Уолтон 2002; Хазагеров, Ширина 1999]), а также тропы и фигуры (см. исследования по элоквенции [Баранов 2001: 213-228; Безменова 1991: 112-138; Голубина 1999; Дюбуа, Пир, Тринон и др. 1986; Клюев 1999; Когнитивные исследования по стилистике языка 1999; Лакофф, Джонсон 1987; Теория метафоры 1990; Хазагеров, Ширина 1999; Эко 1998: 176-202]). В этих исследованиях делается акцент на знаковой природе разнообразных средств речевого воздействия и указывается на недостаточность тех трактовок комплекса аргументативно-элоквенциональных элементов, согласно которым последние есть лишь способы организации текста. «Прориторичекий поворот» в этой проблематике состоит в восстановлении связи между формальной и содержательной сторонами подобных знаков, в признании того факта, что экспоненты риторической составляющей речевого сообщения есть показатели «эффективного» мышления продуцента (говорящего, пишущего) и одновременно необходимые предпосылки для изменения состояния и поведения реципиента (читающего, слушающего).

Все эти дисциплинарные преобразования не могли не создать «внутреннего напряжения» в риторике и не привести к пересмотру ее содержательных компонентов. Учитывая всё усиливающуюся теоретичность данной дисциплины (теоретичность, напоминающую о том, что способность к говорению и пониманию, делая человека предрасположенным к воздействию, составляет «фундаментальную установленность человеческого существования» [Гадамер 1991: 206], а не просто техническую сторону, «чистое искусство» знакового управления людьми, некую профессию), а также принимая во внимание наличие новых подходов к решению «вечных» проблем речевого воздействия и сообразуясь с тем, что нынешний период развития риторики характеризуется неослабевающей динамикой прикладных исследований, можно предложить следующую структуру современной риторики:

1) теория конативного общения, в составе которой находятся:

а) этнический (этнориторика¹), социальный (прагматически ориентированные парариторические концепции), индивидуальный (психолингвистика и др. частные психологии как парариторические дисциплины) и, кроме того, синхронный и диахронный (метариторика) аспекты изучения риторизованной коммуникации;

б) основные понятия речевого воздействия – продуцент, реципиент (теория ритора), речепорождение (риторическое построение, отчасти риторическая герменевтика) и восприятие речевого сообщения (риторическая герменевтика), речевое взаимодействие (часть лингвопрагматики как парариторической дисциплины);

в) единицы, воплощающие конативную функцию языка / речи, такие как коммуникативное событие (например, для теории аргументации в данном случае будет значимой категория «аргументативной ситуации»), речевой акт (аргумент, аргументация) и другие языковые механизмы и единицы, формирующие сообщение в зависимости от условий речевого контекста и конкретного адресата (включая тропы и фигуры);

2) приложения теории конативного общения (так называемые «частные риторики», структурируемые сообразно практической, как правило имеющей отношение к ортологии, задаче);

3) процедуры и формы риторического анализа, рациональной оценки эффективности высказывания (так называемая «риторическая критика»; это направление носит межотраслевой и даже паранаучный характер, поскольку ведает поисковыми приемами и социально значимыми формами, имеющими значение не только для теоретических, но и оптимизирующих задач риторики)².

§ 1.4. Методы современной риторики. В риторике слово «метод» нередко употребляется в двух разных значениях – в общем и специальном. С одной стороны, под методом понимается средство, механизм, алгоритм, который помогает исполнителю решить поставленную задачу, а с другой – способ научного познания и оптимизирующего преобразования исследуемого явления.

В случаях, когда слово «метод» используется в общем значении, речь идет, как правило, о средствах, позволяющих речедеятелю добиться своей цели. Так, Ю.В. Рождественский «методическим» называет тот стандартный алгоритм, по которому говорящий может подготовить свою речь [Рождественский 1997: 167-168]. А.К. Соболева, рассуждая о том влиянии, которое риторика оказала на речемыслительную культуру античных и средневековых юристов, отмечает, что в качестве эффективного средства изобретения юридически значимой речи применялся топический метод; при этом топический метод представляется в виде мыслительного механизма, с помощью которого предмет правового спора может рассматриваться в различных ракурсах, с различных точек зрения [Соболева 2000: 84-87]. К. Бёрк в качестве риторического метода рассматривает идентификацию (динамический способ достижения консенсуса между адресатом и адресантом – людьми, имеющими разные модели опыта) (приводится по: [Медведева 1987: 85-87]). Е.А. Киселев словом «метод» именует софистический прием увода от тезиса, когда идея А сознательно переводится в несовместимую идею В [Киселев 1999: 124, 129, 150].

Такое понимание категории метода отсылает нас скорее к предмету риторики, нежели проливает свет на характер тех способов, которые влияют на процессы получения теоретических и оптимизирующих знаний, связанных с природой речевого воздействия. Поэтому термин «метод» далее употребляется нами в узко специальном смысле и затрагивает проблему того, с помощью чего в науке изучается речевое воздействие. И хотя в настоящее время достаточно популярной является мысль о том, что в сфере наук о духе немалую познавательную роль играет интуиция, необходимо отметить, что важное значение в изучении феномена речевого воздействия имеют и рациональные, осознанно разрабатываемые методы. Однако в риторике их исчерпывающее описание осложнено тем фактом, что воздействующее общение долгое время (пока риторика была в забвении) входило в сферу интересов ряда наук – социологии, психологии, философии, логики, языкознания и т.д. А это означает, что каждая из указанных дисциплин сформировала свои подходы и предложила свои средства для изучения конативной коммуникации. Следовательно, имеет смысл говорить не о своеобразии методов, применяемых в риторике, а прежде всего об их познавательной направленности, исходя из которой средства изучения речевого воздействия имеют тенденцию группироваться вокруг теоретического и прикладного полюсов дисциплины.

Теоретические методы риторики предполагают такое описание конативного общения, при котором свойства, механизмы, структурные и динамические характеристики, условия и особенности функционирования феномена устанавливаются путем идеализации (обобщения) реальных фактов и выявляются при опоре на разнообразные процедуры анализа.

Общим методом прикладной риторики можно считать оптимизирующее моделирование, когда описываемая проблемная область сохраняет в результирующем представлении – «на выходе» – только те существенные свойства феномена, которые необходимы для решения поставленной практической задачи. Традиционно оптимизирующее моделирование осуществляется по плану, предполагающему следующие этапы:

1) составление технического задания;

2) процедурный анализ конкретной (ограниченной рамками технического задания) проблемной области;

3) формирование способов описания и их применение к проблемной области;

4) проверка эффективности результата каким-либо путем, в том числе и научным (о стадиях прикладного моделирования см. также: [Баранов 2001: 11]).

Внимательное изучение данного плана показывает, что оптимизирующее моделирование, будучи методом, в качестве промежуточного (2) и итогового (4) этапов может включать в себя процедуры теоретического анализа. В чем же тогда специфика этого метода? Прежде всего – в особенностях технического задания, не выходящего за сферу прикладной риторики, а также в тех критериях, которые применяются для отбора моделируемого материала. Так, задача «Выявить текстовые способы разоблачения политических оппонентов, представленные в предвыборных выступлениях кандидатов на пост президента» еще не выглядит как прикладная, поскольку не объясняет, для каких (не собственно риторических, методических или кодификационных) целей она решается, т.е. остается в плоскости теоретического изучения, характеризуясь своей отвлеченностью и обобщенностью. Но ситуация изменится, если данную задачу «погрузить» в контекст исследований, основная цель которых будет не собственно риторической и сведется к тому, чтобы составить модель мышления какого-либо политика. Иначе: если изучаются индивидуальные конативные стратегии политиков как таковые, то такое описание следует признать теоретическим (в связи с этим работа [Ушакова, Цепцов, Алексеев 1998] может служить наглядным примером такого анализа). Если же способы речевого воздействия, рассматриваясь в ряду прочих показателей, помогают установить своеобразие менталитета того или иного политика, то подобное исследование необходимо расценивать как прикладное из-за «надриторичности» того результата, к которому ученый в конце концов приходит (интересна в этом смысле книга немецкого филолога В. Клемперера «Язык Третьего рейха» [Клемперер 1998]).

Как уже отмечалось, оптимизирующий метод в силу своей специальной направленности должен накладывать ограничения на отбор источников, необходимых для решения прикладных исследовательских задач. Это условие позволяет осознать не только то, что, например, для выявления стиля политического мышления Г. Явлинского было бы необоснованным использовать речи других политиков (хотя в исследованиях подобного типа сопоставительный анализ нередко бывает оправданным), но и то, какие критерии наиболее приемлемы для отбора материала, пригодного для нормализаторства и кодификации. Последнее обстоятельство особенно значимо для ортологической составляющей риторики. Риторика, традиционно имея дело с изучением и культивированием «речи погруженной в жизнь» (Н. Д. Арутюнова), выработала свой подход к выявлению конативных ценностей. Он состоит в привлечении для ортологического описания образцовых речей, характеризующихся авторитетностью и престижностью, неоспоримым социальным влиянием, длительностью проявляемого к ним интереса, незаурядным этико-эстетическим качеством. Иными словами, использование в этих целях образцовых текстов имеет преимущество уже потому, что их свойства, являясь своеобразным ориентиром для общества и / или сообщества, приобретают статус норм – «образцов конвенционализированного в культуре социально-духовного поведения» [Матвеева 2000: 26]. Более того, в риторике в качестве образца иногда выступает один текст, имеющий особую социальную и культурологическую значимость. См. способы выявления текстовых норм, представленные в [Волков 1996], где лучшие средства речевого воздействия нередко устанавливаются на материале отдельных сочинений Н.А. Бердяева, А.Ф. Кони, В.И. Ленина, П.А. Столыпина, Святителя Филарета Московского и др. риторов. Например, для того, чтобы выявить стандарт так называемого «обычного вступления», А.А. Волков ограничивается анализом начала речи А.Ф. Кони «Общие черты судебной этики», поскольку оно образцово и, как следствие, может демонстрировать собой требования, предъявляемые к зачинам подобного типа, т.е. краткость, эмоциональную умеренность, отсутствие контраста с основной частью речи, соответствие теме, постепенность перехода к сути вопроса, презумпцию согласия между ритором и аудиторией [Там же: 196-198].

Если различия между оптимизирующим и теоретическим моделированием касаются познавательной направленности каждого из указанных методов, то общность последних проистекает из природы того объекта, в который речевое воздействие погружено.

Как уже не раз отмечалось, стихией речевого воздействия является общение (коммуникация). Однако в современной науке для обозначения области, в которой речевое воздействие осуществляется, параллельно используется специальный термин ди́ску́рс. Его введением подчеркивается динамический, символьный, ситуативно обусловленный, многоуровневый характер коммуникации, раскрывающий становление единого для коммуникантов «мира» через ту или иную форму, фактуру речи в неразрывности языкового и доязыкового, поведенческого и деятельностного, наблюдаемого и постигаемого. Иными словами, дискурс представляет собой не просто набор связанных, написанных и произнесенных определенным образом языковых единиц, но «текст, взятый в событийном аспекте» [Арутюнова 1990: 137], некоторую форму жизни [Витгенштейн 1994], «тонкую контактирующую поверхность, сближающую язык и реальность, смешивающую лексику и опыт» [Фуко 1996: 49]. Дискурс «не сводим к языку и / или речи, поскольку его параметры соотносятся и с положением, которое … субъект может занимать в отношении различных областей и групп объектов», в силу чего дискурс – «внешнее пространство, в котором размещается сеть различных мест» [Там же: 56], отсылающих к статусам и позициям, занимаемым или принимаемым субъектами.

Следовательно, все риторические методы, подходя к моделированию общения с дискурсивных позиций, берут необходимые сведения о феномене речевого воздействия не столько из «живой речи, произносимой в процессе развертывания коммуникативного события» [Михальская 1996: 47] – из того, «что можно записать на магнитофон» (звучание) и того, «что записывается только на видео» (жесты, мимика, пространственное поведение) [Там же: 46], – сколько из целого коммуникативного события. Это означает, при любом моделировании речевого воздействия могут учитываться, помимо устного и / или письменного текста, еще и экстралингвистические (общечеловеческие, социальные и индивидуальные) элементы (склонности, знания о мире, мнения, установки, конвенции, цели адресата и адресанта, текущие состояния сознания собеседников, результат, время, место, условия протекания события и т.д., а также механизмы преобразования идеи в текст и текста в идею), а речь должна рассматриваться как средство доступа к внутреннему миру партнеров по общению и к ситуации, в которой происходит коммуникация.

С учетом же того, что и теоретическое, и прикладное моделирование в качестве обязательного этапа предполагает процедуры идеализации речевого воздействия, можно говорить о том, что для целостности риторики первостепенное значение имеет инструментарий так называемой «дискурсивной критики», а доминирующее положение занимают поисковые приемы, обязанные своим происхождением разным дисциплинам, и не только лингвистическим (об анализе дискурса, его истории см. подробнее [Макаров 1995: 4-7]). К таким методикам относятся интент- и контент-анализ; наблюдение за речевым воздействием как процессом, обязательно включающим его начальную и финальную стадии; экстраполяция канонов античной риторики при сведении воздействующей функции риторического текста к намерениям оратора, а не к достигнутому результату; процедура вопросно-ответной трансформации текста; корреляционный и детерминационный анализ; психолингвистический эксперимент и т.д. О сути данных приемов подробнее см. [Александрова 1987; Баранов 2001: 247-286; Конецкая 1997: 285-297; Леонтьев 1997; Макаров 1995; Медведева 1987; Пешё 1999; Рождественский 1997: 144-145], здесь же мы представим вариант дискурсивной критики конативной коммуникации, опираясь только на методику интент-анализа.

Интент-анализ (другое название – когнитивное картирование) зарекомендовал себя в области политологии и других социальных наук, развивается в работах Р. Аксельрода, Т. Н. Ушаковой и их коллег [Баранов 2001: 281-284; Слово в действии… 2000; Ушакова, Латынов, Павлова А.А., Павлова Н.Д. 1995; Ушакова, Цепцов, Алексеев 1998]. В основание интент-анализа положена идея о вербализуемости и, как следствие, распознаваемости намерений коммуникантов. Авторы данной методики считают, что побудительным моментом речевой деятельности является особая реактивная функция мозга, которая состоит в способности психики «выводить на поверхность» внутренние состояния человека, т.е. основным способом функционирования сознания признается принцип «интенциональной направленности во вне». Интенции (намерения) составляют глубинное психологическое содержание речи и являют собой то, по причине чего и благодаря чему мы общаемся (т.е. порождаем и воспринимаем сообщение, реагируем на высказывание). Например, за словами человека, делающего какое-либо объявление, слушатель усмотрит желание сделать достоянием аудитории какую-либо информацию, а также убежденность говорящего в том, что только таким образом все смогут об этом узнать. Таким образом, интенции можно определить как своеобразные единицы, акты сознания, стоящие за произносимыми или печатными фразами и составляющие личностный смысл последних. Поэтому суть коммуникативной компетенции языковой личности сводится как раз к тому, чтобы в зависимости от ситуации общения адекватно и максимально полно кодировать и декодировать эти смыслы. Как правило, речевые высказывания не всегда однозначно демонстрируют ту или иную интенциональную направленность коммуникантов (ср. степень выраженности интенции «я намереваюсь добиться того, чтобы Вы открыли окно» в высказываниях типа Сегодня в нашей аудитории душно; Не могли бы Вы открыть окно?; Откройте, пожалуйста, окно; Я прошу Вас открыть окно; Я хочу, чтобы каждому сегодня было комфортно в этой аудитории, поэтому прошу Вас открыть окно). Но при осуществлении социальной функции речи (т.е. при обращенности речи к другому) говорящий стремится к тому, чтобы его интенциональность совпала с целеустановкой высказывания, т.е. высказывание помогло реализовать намерение говорящего. Поэтому интент-анализ дает неплохие результаты прежде всего в тех случаях, когда изучению подвержены тексты с усиленной ориентацией на адресата.

Цель интент-анализа сводится к получению информации о смысловой текстовой структуре как такой, которая передает личностные состояния участников коммуникативного события [Ушакова, Цепцов, Алексеев 1998] и являет собой психическую форму текста, существующую в сознании человека [Рафикова 1999]. Риторика рассматривает такие структуры (или ментальные проекции текста, когнитивные карты) как аналоги состояний, способствующих принятию определенных решений, и потому через интент-анализ пытается выявить те установки, которые предрешают результат дискурса, т.е. кодируются (говорящим, пишущим) и в дальнейшем учитываются при окончательном выборе варианта поведения (слушающим, читающим).

Алгоритм проведения интент-анализа (в одной из своих версий) включает в себя несколько шагов.

1 шаг «Выявление объектов»: Выявляется круг обсуждаемых объектов, например, лиц.

2 шаг «Объективация признаков»: Устанавливаются классы признаков (дескрипторы), характеризующие объекты. Признаки в таком случае имеют обобщенный статус, поскольку каждый из них представляет в карте множество предикатов или суждений, близких по своему содержанию. Так, в приводимой ниже когнитивной карте множеству суждений {Семенов запомнит надолго встречу с Любомудровым; Семенов навсегда сохранит в памяти просьбу Любомудрова; у Семенова разговор с Любомудровым, как на камне высеченный, из памяти не изгладится} условно приписывается дескриптор ‘Семенов в дальнейшем будет находиться под сильным впечатлением от случившегося’.

3 шаг «Обнаружение интенций»: Определяются интенции, стоящие за классами признаков. Количество и состав интенций может зависеть от характера анализируемого высказывания и воли эксперта. В частности, для изложения фактических обстоятельств дела, как явствует из перечня дескрипторов (см. когнитивную карту), свойственны оценивание людей, причастных к судебному разбирательству, и объяснение «дела», представляемого в виде набора фактов. Оценивание есть акт, цель которого заключается в формировании определенного отношения к обсуждаемому индивиду. Объяснение «дела» – акт такого отбора и представления известных фактов, который позволяет автору создать концепцию казуса.

Далее: каждый дескриптор характеризуется с точки зрения оценивания и объяснения. При этом допускается, что оценочная интенция способна варьироваться в пределах «негативно ‘–’ / нейтрально ‘0’ / позитивно ‘+’». Объяснение факта, провоцируя понимание того, есть ли в действиях субъекта состав преступления, справедливо ли он поступает, градируется по принципу «некто имеет состав преступления ‘–’ / трудно установить «0» / некто не имеет состава преступления ‘+’» (для подсудимых), «некто несправедливо поступает ‘–’ / трудно установить ‘0’ / некто справедливо поступает ‘+’» (для представителей следственных органов и правосудия). Вдобавок, признаки рассматриваются с помощью «аппарата весов», т.е. параллельно с приписыванием интенций устанавливается шкала, характеризующая степень выраженности того или иного смысла (1 =‘минимальная выраженность’, 2 =‘обычная выраженность’, 3 =‘сильная выраженность’). В соответствии с этими операциями дескриптор ‘Семенов в дальнейшем будет находиться под сильным впечатлением от случившегося’ выступает как:

а) четко выраженный показатель позитивного отношения к подсудимому: недвусмысленный, многократно повторяющийся намек на то, что имеющее место сильное эмоциональное переживание (импрессинг) навсегда предопределит жизнь Семенова, не может не вызывать к нему положительных эмоций, например, сопереживания (т.е. +3),

б) несущественный экспонент для констатации состава преступления: тот факт, что подсудимый находится под впечатлением от случившегося, еще не объясняет того, сознавал ли Семенов всю незаконность своих действий, предвидел ли наступление общественно опасных последствий, желал ли этого (т.е. 0).

4 шаг «Итоговая оценка»: Итоговая оценка представляет собой сумму всех «взвешенных» интенций и, вместе с тем, экспертную интерпретацию самого текста, что позволяет определить интенциональный «вектор» изображаемых объектов.

Авторы данной методики настаивают на том, чтобы проекция текста составлялась не приглашаемыми респондентами, а экспертами. И это понятно: текстовый анализ требует применения специальных знаний, свойственных как лингвистике, так и ряду других социальных наук.

Кроме того, при осуществлении третьего и четвертого этапа интент-анализа возможен и мягкий, и жесткий вариант картирования. Жесткий вариант картирования нацеливает на то, чтобы проекция выводилась из языковой формы самого текста; мягкое картирование позволяет эксперту более свободно относиться к информации, предоставляемой текстом, например, пользоваться не только анализируемым высказыванием, но и своими знаниями о проблемной ситуации [Баранов 2001: 283]. Однако учитывая тот факт, что выявление интенции высказывания обычно опирается не только на лингвистический опыт, но и на комплекс других (экстралингвистических) знаний [Дейк 1989: 15], можно считать не всегда оправданной необходимость противопоставления указанных вариантов картирования.

Ниже приводится когнитивная карта для фрагмента защитительной судебной речи, в котором излагаются фактические обстоятельства дела Семеновых (обвинение квалифицировало их действия как соучастие в хищении и совершение подлога):

Старый рабочий, слесарь Семенов никогда не забудет тот холодный декабрьский день, когда он встретил знакомого, почтенного, уважаемого и занимающего, с его точки зрения, высокое положение главного бухгалтера главка Любомудрого.

Знакомство с Виктором Ивановичем Любомудровым Семенов ценил, оно казалось ему даже лестным.

Встречи этой ему не забыть.

Навсегда сохранится в памяти Семенова и просьба, с которой обратился к нему Любомудров. «Гавриил Борисович, – сказал он, – машинистка наша перепечатала для учреждения не входящую в ее обязанности работу, а оплатить ей, штатной машинистке, сверх заработной платы тысячу рублей как-то неудобно. Не поможете ли? Да в чем сомневаетесь? Ведь это же совсем просто. Я выпишу по счету вашей жене деньги на ее имя, вы с ее доверенностью их получите, передадите мне, а я – машинистке. Вот как приходится обходить бюрократические формальности», - вздохнул он.

Екнуло, сильнее забилось сердце у Семенова: «Хорошо ли?». Но тут же одумался.

«В чем дело, в конце концов? Тысячу рублей получу, полностью отдам, и машинистка своего не потеряет. Что же тут плохого? Да и не кто-нибудь просит, а Виктор Иванович…»

Согласился…

Разговор этот, как на камне высеченный, из памяти его не изгладится.

Как обещал, так и сделал.

Полина Александровна по просьбе мужа написала счет и доверенность, а он, получив по изготовленной Любомудровым на имя его жены доверенности тысячу рублей, передал их Любомудрову.

«Спасибо, Гавриил Борисович». – «Да что вы, не за что, Виктор Иванович».

И только значительно позже, у следователя, Семенов узнал, что не было никакой работы, никакой машинистки, что старый знакомый, почтенный, уважаемый бухгалтер главка Виктор Иванович Любомудров обманул его и жену.

«Поверить не мог. Потемнело в глазах, подкосились ноги, стали как ватные», – вспоминал здесь об этом Семенов.

Все так, как было, рассказали Семеновы следователю, и он поверил и тому, что они обмануты Любомудровым, и их бескорыстию.

Да и как было не поверить Семеновым, которым проще было бы утверждать, что Полина Александровна действительно работала и за работу получила законно причитавшееся ей вознаграждение.

Но Семеновы говорят правду – никакой работы Полина Александровна не выполняла, да и не в состоянии была по объему своих знаний и компетенции выполнить работу, о которой она и преставления не имела.

Легко было проверить Семеновых еще и потому, что в аналогичном положении оказались и другие простые душой люди, бескорыстие которых было выгодно использовать Любомудрову и которых он, как и Семеновых, убеждал, что они делают хотя по форме неправильное, но по существу доброе дело.

Поверил Семеновым следователь и, несмотря на это, внес их в список тех, кому суждено было разделить скамью подсудимых с Любомудровым.

И вот они перед вами.

Такова горькая судьба этих неискушенных, слишком доверчивых людей, прошедших весь свой долгий путь по прямым и светлым дорогам жизни, не ведая о кривых и темных ее переулках, о звериных ее тропах, по которым бродят хищники (Россельс В.Л. Речь в защиту Семеновых [Ивакина 1999: 362-363].

Лицо-персонаж	Дескрипторы	Характер интенций и степень их выраженности
		Оценивание (негативно / нейтрально / позитивно)	Объяснение фактов (имеет состав преступления / трудно установить / не имеет состава преступления)
Семенов	1) в дальнейшем будет находиться под сильным впечатлением от случившегося	+3	0
	2) хорошо относился к Любомудрову до того момента, как все раскрылось	+3	+1
	3) выполнил просьбу Любомудрова из желания помочь старому знакомому	+3	+2
	4) не знал об истинных намерениях Любомудрова	+3	+3
	5) искренен	+3	0
	6) правдив	+3	0
	7) доверчив	+3	+1
	8) бескорыстен	+3	+3
	9) старый рабочий, слесарь	0	0
Итог	Семенов оценивается исключительно позитивно (+24), автор уже в этой части выступления посредством представления действий, намерений, состояний, качеств Семенова стремится внушить мысль об отсутствии в его поступке состава преступления (+10)

Лицо-персонаж	Дескрипторы	Характер интенций и степень их выраженности
		Оценивание (негативно / нейтрально / позитивно)	Объяснение фактов (имеет состав преступления / трудно установить / не имеет состава преступления)
Семенова	1) оформляет доверенность с подачи мужа	0	+3
	2) правдива	+3	0
	3) бескорыстна	+3	+3
	4) искренна	+3	0
Итог	Семенова оценивается позитивно (+9); при всей беглости в прорисовке образа данного человека, автор, тем не менее, стремится донести мысль об отсутствии в поступке Семеновой состава преступления (+6)

Лицо-персонаж	Дескрипторы	Характер интенций и степень их выраженности
		Оценивание (негативно / нейтрально / позитивно)	Объяснение фактов (имеет состав преступления / трудно установить / не имеет состава преступления)
Любомудров	1) воспользовался позитивным отношением к себе	-3	-3
	2) скрыл истинные намерения от Семенова	-3	-3
	3) совершил незаконные действия	-3	-3
	4) втянул в свои противоправные действия ничего не подозревавшего Семенова	-3	-3
	5) поступал так (как с Семеновыми) многократно	-3	-3
	6) опасный, безжалостный, двуличный человек	-3	-1
	7) главный бухгалтер	0	0
Итог	Любомудров оценивается исключительно негативно (-18); автор изображает поведение Любомудрова как определенно содержащее в себе состав преступления (-16)

Лицо-персонаж	Дескрипторы	Характер интенций и степень их выраженности
		Оценивание (негативно / нейтрально / позитивно)	Объяснение фактов (несправедливо поступает / трудно установить / справедливо поступает)
Следователь	посадил на скамью подсудимых: а) сообщив Семеновым, что не было машинистки, а Любомудров их обманул; б) поверив, что Семеновы обмануты Любомудровым, что они бескорыстны и искренни; в) зная, что в положении Семеновых оказались многие люди	-3	-3
Итог	Оратор достаточно четко рисует фигуру следователя: текст передает негативное отношение к данному лицу (-3) и показывает всю несправедливость действий представителя следственных органов (-3). Интересно, что усилению данного впечатления способствует достаточно подробное и парадоксальное изображение обстоятельств, сопутствовавших возбуждению уголовного дела.

Из когнитивной карты следует, что методика интент-анализа помогает составить субъективную проекцию текста и выявить определенное число состояний, опираясь на которые оратор склоняет аудиторию к принятию решения. И хотя процедуру нахождения закодированных намерений можно сделать еще более объективной (например, за счет увеличения экспертного состава группы, путем маркирования степени согласия экспертов и некоторых других приемов), уже данный пример использования интент-анализа показывает его способность служить средством лингвистического мониторинга, позволяющего разрабатывать теоретические и оптимизирующие модели речевого воздействия.

Более того, разнообразные поисковые приемы легко экстраполируются в сферу коммуникативно значимых навыков (например, основами интент-анализа полезно овладеть людям, которые часто сталкиваться с необходимостью отстаивать свою точку зрения и вынуждены внимательно изучать аргументацию оппонента для продумывания собственной дискурсивной стратегии). Иными словами, методики анализа конативной коммуникации зачастую приобретают ранг социально-духовных стандартов речемыслительной активности индивида и, как таковые, способны осуществлять оптимизирующую функцию. Последнее обстоятельство делает весьма необходимыми разработку, изучение и описание разнообразных процедур проведения дискурсивного анализа.

§ 1.5. Риторика в контексте гуманитарных дисциплин: на примере взаимодействия культуры речи и риторики. Первоначально (в античности и средневековье) риторика выступала в составе тривиума, являясь, наряду с грамматикой и диалектикой, основой образованности, воспитанности человека. Каждая из частей тривиума представляла собой одно из «свободных» универсальных искусств (диалектика – искусство мысли, грамматика – искусство правильной, грамотной речи, риторика – искусство убеждения), освоив которые, человек еще не становился профессионалом, но он уже мог им стать вследствие сформированности такого мышления, которое дает возможность постигать специальные теоретические знания и осуществлять практическую деятельность. По меткому выражению Г.-Г. Гадамера, этими искусствами «не занимались, их не учили для того, чтобы затем быть тем, кто учился вот этому. Скорее, развитие такой способности относилось к возможности человека как такового, к тому, что каждый есть, чем каждый может быть» [Гадамер 1991: 206]. Иными словами, каждая из частей образовательного тривиума создавала предпосылки для формирования личности, делая человека человеком, т.е. существом, способным говоря мыслить и мысля говорить.

Своеобразие современной риторики сводится не столько к росту научности (ведь классическая риторика – преимущественно практическое учение), сколько к усилению синтетичности ее знания (неориторика – это одновременно и теория, и практика), а также к интенсификации ее междисциплинарных связей (неориторика теперь интегративная дисциплина, имеющая свой аспект практически в любой гуманитарной сфере). Эта ситуация делает актуальным обращение к вопросу о сложности и противоречивости тех отношений, в которые вступает риторика, взаимодействуя по ходу своего развития с другими дисциплинами. Показательна в этом смысле история контактов учения о речевом воздействии с тем социокультурным направлением, которое именуется в настоящее время «культурой речи», или «ортологией».

Ставя вопрос о соотношении таких речеведческих дисциплин, как культура речи и риторика, необходимо учитывать два аспекта этой проблемы, тесно связанные друг с другом:

1) диахронный, рассматривающий классическую риторику, с одной стороны, в составе воспитательного тривиума, а с другой – в качестве прообраза современной культуры речи;

2) синхронный, раскрывающий связи современной культуры речи с той дисциплиной, которая именуется на сегодняшний день неориторикой.

1.5.1. Классическая риторика и классическая грамматика. Предтечей современной ортологии можно считать искусство правильной речи, или классическую грамматику, которая, находясь вместе с риторикой в рамках воспитательного тривиума, составляла базовый компонент традиционного образования. Грамматика и риторика, дополняя друг друга, вместе с тем и отличались друг от друга. Грамматика предполагала, что все люди, использующие общий язык, должны знать его одинаково, т.е. быть похожими друг на друга, как экземпляры одного словаря. Риторика выдвигала обратный тезис: каждый создатель речи должен сообщать нечто такое, что могло бы оказать влияние на эту и только эту аудиторию (ср., в частности, определение риторики, данное Аристотелем: «Итак, определим риторику как способность находить возможные способы убеждения относительно каждого данного предмета (выделено мной. – П.К.)» [Аристотель 1978: 19]), т.е. могло бы быть новым, отличным от всех предшествующих случаев, и оригинальным, непохожим на то, что делают другие. Оба этих исходных положения были и остаются справедливыми по отношению к акту речи [Рождественский 1997: 109-115]. Акт речи должен быть понятен (грамматика) и содержать новое (риторика). Если речь непонятна, то тщетна риторика. Если мысль не нова, то бессильна грамматика. Практика революционных, в частности отечественных, ораторов показывает, что действенную речь может сказать и неграмотный (в указанном выше смысле) человек. И наоборот, нарочитая грамотность многих лекторов иногда не имеет ожидаемого эффекта.

1.5.2. Классическая риторика и современная ортология. Вместе с тем, и классическую риторику следует рассматривать как прообраз современной культуры речи, поскольку в период своего возникновения (5 в. до н. э.) и первоначального развития риторика была единственной отраслью человеческого знания, которая ведала социально-духовными закономерностями речевого общения. Одно время риторика как бы отошла на второй план (для России период «забвения» риторики длился с середины XIX в. по вторую половину XX в.), утратив свою автономность и растворившись в новых науках об общении. Однако наметившийся в последние годы рост самосознания относительно молодых речеведческих дисциплин привел к ренессансу риторики. Своеобразная «легализация» риторики неминуемо привела к появлению работ, в задачи которых входило решение вопроса: «Какие именно из проблем, интересующих ту или иную речеведческую дисциплину, действительно затрагивались в истории риторики и что именно было сделано риторикой для их решения?». Кратко и в некоторой степени априорно отвечая на поставленный вопрос в связи с ортологической проблематикой (априорность обусловлена отсутствием полных, разноаспектных историко-научных исследований в данной области), мы должны признать, что классическая риторика затрагивала весь основной комплекс идей, ассоциирующийся теперь с этико-коммуникативным аспектом современной культуры речи. Свидетельством тому может быть следующий ряд фактов.

I. Классическая риторика сформировала первичное представление о специфике коммуникативной нормы (или точнее – коммуникативного правила). Коммуникативное правило вневербально, т.к. ответственно за использование вербальных и невербальных компонентов речевой коммуникации; ситуативно, поскольку постулирует различные ситуации коммуникативного взаимодействия; диалектично, т.к. коммуникативные нормы одного типа речевого взаимодействия могут приходить в противоречие с нормами другой разновидности общения; объективно, потому что объединяет говорящего и слушающего – говорящий должен исполнять речь, соблюдая нормы, слушающий должен понимать речь, исходя из знания нормы; многомерно, т.к. учитывает единицы всех уровней – лингвистические и экстралингвистические, вербальные и невербальные, языковые и речевые и т.д.; континуально, в силу того что подчиняет для своей реализации единицы всех уровней; этически окрашено, поскольку в прямой или косвенной форме создает представление о том, что дурно, а что хорошо.

II. Разделом «Образ оратора (ритора)» (см. трактаты Цицерона [Цицерон 1972]) классическая риторика заложила основы для современной ортологической теории, обращающей внимание на социальные типы носителей литературной коммуникативной нормы. При этом следует иметь в виду, что если классическая риторика ориентировала свою аудиторию на систему качеств и условий, необходимых для формирования коммуникативной личности элитарного типа, то современная культура речи с ее установкой на анализ «языкового вкуса эпохи» рассматривает идею коммуникативной личности в связи с социальной дифференциацией литературного языка и обращает внимание на те факторы, которые способствуют становлению коммуникативной личности как элитарного, так и неэлитарного типа. В частности, исследуя развитие неэлитарных типов речевой культуры в сфере действия литературного языка, современная ортология пришла к выводу о значимости для формирования неэлитарной коммуникативной личности таких факторов, как:

а) семья, в которой телепередача предпочитается чтению книг, любое средство массовой информации воспринимается в качестве ортологического образца, отсутствуют словари;

б) окружение подростка;

в) средства массовой информации и литература, рассчитанная на невзыскательный вкус;

г) культурный уровень преподавателей средней и высшей школы;

д) наметившееся в связи с либерализацией общественной жизни стирание ролевых иерархий (и прежде всего – иерархий пола, возраста, степени знакомства), учитываемых при осуществлении общения.

III. Создавая образцы частных риторик, классическая риторика сформулировала проблему речевых жанров как особых типов речевого взаимодействия (см. учение Аристотеля о типах ораторской речи [Аристотель 1978]); предложила модели кодифицирующего описания для единиц, качественно отличающихся от предложения (высказывание, реплика, речевой акт, речевой жанр и т.д.); сделала ведущим для кодификации жанров и текстов прагматический аспект, предполагающий опору на правило как речекультурную обязанность одной стороны коммуникации во имя прав другой стороны – т.е. все то, с чем ассоциируется сегодня коммуникативное направление культуры речи с его интересом к образцам речевого поведения и речевой деятельности.

IV. Классическая риторика установила такие сферы общения, которые являются приоритетными для нормирования и кодификации. К таковым следует отнести социально значимые, гармонизирующие типы коммуникативного взаимодействия, а также сферы с повышенной семиотичностью (например, ритуал) и особой речевой ответственностью (например, учебно-воспитательный процесс, сферы обслуживания, судопроизводства и т.д.). Для современной ортологии именно эти коммуникативные формы составили первоочередную задачу культурологического текст-описания.

1.5.3. Культура речи и неориторика. Сейчас мы наблюдаем ренессанс риторики, и, следовательно, очень важно определить, что именно составляет предмет риторики, в чем ее своеобразие, в какой зависимости по отношению к культуре речи она находится.

В настоящее время существует много определений риторики, и, естественно, в этих условиях дискуссионно соотношение риторики и близких к ней дисциплин. Наиболее пересекающимися представляются риторика и культура речи в ее современном (этико-коммуникативном, не узко нормативном) понимании (ср.: «…культура речи представляет собой такой выбор и такую организацию языковых средств, которые в определенной ситуации общения при соблюдении современных языковых норм и этики общения позволяют обеспечить наибольший эффект в достижении поставленных коммуникативных задач (выделено мной. – П. К.)» [Ширяев 1998: 16]).

Принимая во внимание данное определение, можно указать по меньшей мере два основных подхода к решению проблемы междисциплинарных связей, проходящих по линии «культура речи – неориторика». С одной стороны, неориторика мыслится как составная часть культуры речи, один из ее аспектов (это аспектирующий подход); с другой стороны, неориторика представляется в виде самостоятельной дисциплины, которая стоит в ряду гуманитарных, в том числе и речеведческих, наук (это синтезирующий подход). Стоит особо подчеркнуть, что характерной чертой синтезирующего подхода является установление тех областей современного знания, с которыми неориторика сотрудничает. См. представление об интегративности данной дисциплины по схеме, приведенной по [Сковородников 2000: 132]:

Рассмотрим сначала аспектирующие концепции межпредметных связей неориторики и культуры речи. Как уже отмечалось выше, основным постулатом данного направления в разграничении дисциплинарных полномочий является тезис о подчиненности, несамостоятельности, зависимости неориторики от культуры речи.

Такая позиция нашла свое отражение в ортологической концепции научного коллектива, возглавляемого Л.К. Граудиной и Е.Н. Ширяевым. С их точки зрения, «то, что теперь называют коммуникативным аспектом культуры речи, было известно уже в античности, подарившей миру учение о риторике» ([Ширяев 1998: 15] с ссылкой на [Граудина, Миськевич 1989]).

Показательна в этом смысле и позиция Т. Г. Хазагерова и Л. С. Шириной – авторов одного из популярных на сегодняшний день учебников по общей риторике [Хазагеров, Ширина 1999: 35-36]. По их мнению, место риторики в ряду других лингвистических дисциплин (т.е. грамматики, стилистики и культуры речи) может быть определено следующей «многоэтажной» структурой:

1	Грамматика (как наука о правильной речи)
2	Стилистика (как наука о понимании ясной, красивой и уместной речи)	Риторика (как наука о порождении ясной, красивой и уместной речи)
3	Культура речи (как интегративная синхронная национально специфичная дисциплина)

На первом этаже здания (грамматика) мы получаем ясные представления о правильности, норме. На втором этаже учимся сначала искусству понимать, слушать, читать, оценивая всю глубину и мастерство сказанного и написанного (стилистика), а затем мастерству говорить и писать с максимальной результативностью (риторика). Что же касается последнего этажа – культуры речи, то он нужен для того, чтобы привести все полученные ранее знания и навыки в соответствие с требованиями, предъявляемыми к языку в данном обществе на данном отрезке времени.

Характерной манерой данных аспектирующих подходов становится сужение риторической проблематики, сведение ее либо к мастерству целесообразной (т.е. соответствующей замыслу говорящего) речи, либо к искусству порождения ясной, красивой, уместной речи. Упрощение предмета риторики не случайно и обусловлено целями этих концепций, их стремлением либо дать необходимый минимум ортологического знания, либо сформировать четко очерченную и одновременно подчиненную «сферу обитания» неориторики – а именно, область креативной (самостоятельно, творчески создаваемой) устной или письменной речи.

Синтезирующий подход. Этот подход к проблеме соотношения культуры речи и неориторики предполагает включение в сферу риторической проблематики основ современной ортологии в той мере, в какой они способны решить задачу, связанную с построением оптимизирующей модели конативного общения. В связи с этим перед обеими науками встает необходимость разграничения их дисциплинарных областей, выявления их своеобразия, поиска адекватных средств для их гармоничного и диалектического сосуществования.

Обусловленная данным подходом самостоятельность каждой из рассматриваемых дисциплин:

1) предполагает их параллельное включение в область речеведения как системы наук о речи [Шмелева 1998];

2) предопределяет специфику их предметной области (для ортологии предметом является оптимизирующий аспект коммуникации в той части, которая имеет отношение к описанию (кодификации) языковых, этических и коммуникативных норм; для риторики существен феномен речевого воздействия, поданный в теоретическом и прикладном ключе);

3) позволяет интерпретировать ортологическую проблематику как одну из тех ценностей, которую описывает и культивирует неориторика, заботясь в своей установке на оптимизацию конативного общения об осознанности национального речевого идеала.