Часть iy ("Теория обмена").

К разделу III, Функционализм

*Мертон Р.К. Социальная структура и аномия // Социологические

исследования. 1992. #2. С.118-124; #3. С.91-96; #4. С.104-114.

*Парсонс Т. Понятие общества: компоненты и их взаимоотноше-

ния // THESIS. 1993. #2. С.94-122.

*Ковалев А.Д. Становление теории действия Т. Парсонса // Очерки

по истории теоретической социологии XX столетия. М.: Наука, 1994. С. 168-

197.

*Девятко И.Ф. Мертоновский корректив к парсонсовской версии

структурного функционализма // Очерки по истории теоретической социо-

логии XX столетия. М.: Наука, 1994. С. 197-204.

Мертон Р.К. Фрагменты из воспоминаний. Публ. и комм. Н. Е.Пок-

ровского // Социологические исследования. 1992. #10. С. 128-133.

84

Тернер Дж. Структура социологической теории. М.: Прогресс, 1985.

Гл. 3, 4. С.42-124.

К разделу IV. Интерпретативный подход

*Шутц А. Структура повседневного мышления // Социологические

исследования. 1988. #2.

*Новые направления в социологической теории. М.: Наука, 1978.

*Ионин Л.Г. Понимающая социология: историко-критический ана-

лиз. М.: Наука, 1979. (Гл. 2, 3).

*Гадамер Х.-Г. Истина и метод: основы философской герменевтики.

М.: Прогресс, 1988. (ч. 2, гл. I, II).

*Вебер М. Основные социологические понятия // Избранные произве-

дения/Под.ред. Ю.Н.Давыдова. М.: Прогресс, 1990. Гл.1. ("Понятие со-

циологии и "смысла" социального действия").

*Рикер П. Герменевтика и метод социальных наук // П.Рикер. Герме-

невтика. Этика. Политика. М.: АО "KAMI" -Изд. центр" Academia", 1995.

С.3-18.

*Гиртц К. С точки зрения туземца: о природе понимания в культур-

ной антропологии (См. настоящее изд., с. 89-108)

*Рорти Р. Метод, общественные науки и общественные надежды (См.

настоящее изд., с. 158-172)

Витгенштейн Л. Философские исследования // Л. Витгенштейн.

Философские работы (Часть 1). М.: Гнозис, 1994. (См., в частности,

§197-202,243-309). .

Тернер Дж. Структура социологической теории. М.: Прогресс, 1985.

Гл. 11 ("Символический интеракционизм"), 16 ("Этнометодология").

К разделу V. Структурализм

*Леви-Строс К. Структурная антропология. М.: Наука, 1983. Гл. I, II,

XI, XV.

*Фрейд З. Введение в психоанализ: Лекции. М.: Наука, 1989. (Осо-

бенно лекции 17-19, 26, 35.)

85

*Тернер В. У. Проблема цветовой классификации в примитивных куль-

турах (на материале ндембу) // Семиотика и искусствометрия. / М.: Мир,

1972.

*Маркс К. К критике политической экономии. Предисловие //

Маркс К., Энгельс Ф. Сочинения. Т. 13.

*Пропп В.Я. Морфология сказки, 2-е Изд. М.: Наука, 1969.

Лотман Ю.М. Структура художественного текста. М: Наука, 1970.

Апресян Ю.Д. Идеи и методы современной структурной лингвистики.

М.: Просвещение, 1966. Гл. 1-3.

Фрейд З. Недовольство культурой // Фрейд З. Психоанализ. Религия.

Культура. М.:Ренессанс, 1992.

Саморегуляция и прогнозирование социального поведения личности /

Под ред.В.А.Ядова. Л.: Наука, 1979. Гл.1.3 - 1.4.

Тэрнер В. Символ и ритуал. М.: Наука, 1983.

К разделу VI. Заключение

Рорти Р. Метод, общественные науки и общественные надежды (См.

настоящее изд., с. 158-172)

Штомпка П. Много социологий для одного мира // Социологические

исследования. 1991. #2. С.13-23.

Давыдов Ю.Н. <Введение> и <Заключение. Постмодернизм: вызов

стабилизационным тенденциям в социологии? Отдаленный предвестник или

начало нового кризиса?> // Очерки по истории теоретической социологии

XX столетия. М.: Наука, 1994.

Терборн Г. Принадлежность к культуре, местоположение в структуре

и человеческая деятельность // Объяснение в социологии и социальной

науке // THESIS. 1994. #4. С. 97 - 118.

Батыгин Г. С., Девятко И.Ф. Миф о <качественной социоло-

гии> // Социологический журнал. 1994. #2. С. 28 - 42.

89

К. Гиртц

С точки зрения туземца: о природе понимания в культурной антропологии^

Несколько лет назад в антропологии разразился небольшой скандал:

один из ее отцов-основателей сказал правду в общественном месте. Как и

приличествует отцу-основателю, он совершил этот проступок посмертно и

скорее по воле своей вдовы, чем по собственной воле. В результате, неко-

торое число благонамеренных людей, из числа всегда находящихся побли-

зости, немедленно подняли крик о том, что она - как бы там ни было,

"свояченица", - выдала секреты клана, осквернила кумира и огорчила род-

ню. Что подумают дети, не говоря уж о непосвященных? Однако такого

рода церемониальное заламывание рук не слишком улучшило ситуацию:

проклятая книжка, в конце концов, была уже напечатана. Как в свое вре-

мя книжка Джеймса Уотсона "Двойная спираль"^ обнажила природу био-

физических исследований, "Дневник в строгом смысле слова" Бронислава

Малиновского придал изрядное неправдоподобие устоявшемуся представ-

лению о том, как проводят свои исследования антропологи. Миф о похо-

жем на хамелеона ученом, который проводит полевое исследование, безу-

коризненно подлаживаясь под свое экзотическое окружение, об этаком

ходячем чуде эмпатии, такта, терпения и космополитизма, был разрушен

именно тем человеком, который, возможно, сделал больше всех для его

утверждения.

Дрязги по поводу публикации "Дневника", естественно, концентриро-

вались на несущественных деталях и, как и следовало ожидать, совершенно

не касались сути дела. Большая часть пережитого потрясения была, кажет-

ся, вызвана простым открытием того обстоятельства, что Малиновский не

был, мягко говоря, ярко выраженным хорошим парнем. Он хотел сказать

гадости по поводу туземцев, среди которых жил, и нашел гадкие слова,

^Geertz Clifford. From the Native's Point of View: On the Nature of

Anthropological Understanding // Meaning in Anthropology / K.H. Basso and

H.A. Selby (eds.) School of American Research Advanced Series. Albuquerque:

University of New Mexico Press, 1976. (Перевод с английского И.Ф. Девятко)

^Дж. Д. Уотсон (р. 1928) - американский генетик, специалист по молекуляр-

ной биологии, лауреат Нобелевской премии (1962). - Прим. пер.

90

чтобы все это выразить. Он провел большую часть времени, мечтая ока-

заться в каком-нибудь другом месте. Он оставил о себе впечатление как нельзя

более нелюбезного человека. (Он также оставил впечатление человека,

отдававшего себя своей странной профессии до степени самопожертвова-

ния, но это было замечено немногими.)

Дискуссия в действительности свелась к обсуждению моральных прин-

ципов Малиновского либо отсутствия оных; по-настоящему глубокий воп-

рос, возникший в связи с его книгой, был проигнорирован. А вопрос этот

таков: если антропологическое понимание не вытекает, как нас учили ду-

мать, из некоторой необычайной восприимчивости, почти сверхъестествен-

ной способности думать, чувствовать и воспринимать подобно туземцу (дол-

жен немедленно оговорить, что последний термин используется здесь мною

"в строгом смысле слова"), тогда как возможно антропологическое позна-

ние того способа, которым туземцы думают, чувствуют и воспринимают?

Проблема, которую представляет собою "Дневник",- притом с силой, вполне

понятной, вероятно, лишь работающему этнографу, - не является мораль-

ной, это эпистемологическая проблема. Если мы будем продолжать при-

держиваться предписания смотреть на все глазами туземца - что, на мой

взгляд, мы и должны делать, - то каково наше положение в случае, если

мы не можем больше претендовать на какую-то уникальную психологичес-

кую близость, своеобразную транскультурную идентификацию с теми, кого

мы изучаем? Что происходит с Verstehen, когда исчезает Einfuehlen^?

На самом деле, эта общая проблема находилась в центре методологи-

ческой дискуссии в культурной антропологии последние десять или пят-

надцать лет; Малиновский своим "гласом из могилы" попросту придал ей

больший драматизм, представив ее как общечеловеческую дилемму, выхо-

дящую за пределы сугубо профессионального спора. Формулировки ис-

пользовались самые разные: описания от "первого" либо от "третьего"

лица, или же "внутренние" - "внешние" описания; теории "феноменологи-

ческие" против "объективистских", либо "когнитивные" против "поведен-

ческих"; наконец, "эмический" анализ против "этического", в самой, воз-

можно, распространенной формулировке, восходящей к принятому в

лингвистике различению между фонемикой и фонетикой (фонемика клас-

^Verstehen (нем.) - понимание; Einfuhlen (нем.) - вчувствование. Речь идет

об основных методах познания, рекомендуемых социальным наукам герменевти-

ческой доктриной. - Прим. пер.

91

сифицирует звуки в согласии с их внутренней функцией в языке, а фонети-

ка классифицирует их в зависимости от акустических свойств как тако-

вых). Однако проще и доступнее всего сформулировать проблему с помо-

щью разграничения, введенного психоаналитиком Хайнцем Кохутом для

его собственных целей -разграничения "близких-к-опыту" и "далеких-от-

опыта" понятий.

"Близким-к-опыту", в самом общем виде, называется понятие, которое

индивид - пациент, испытуемый или, в нашем случае, информант, - мог бы

естественно и не прилагая специальных усилий использовать, давая опре-

деление тому, что он сам или его сотоварищи видят, чувствуют, думают,

воображают и т.п.; причем он мог бы так же легко уяснить себе смысл

этого понятия, будь оно сходным образом применено другими. "Далеким-

от-опыта" называется понятие, которое различные специалисты - аналитик,

экспериментатор, этнограф, или даже священник либо идеолог - использу-

ют при достижении своих научных, философских или практических целей.

Любовь - это близкое-к-опыту понятие, привязанность либидо к объекту -

далекое-от-опыта. Социальная стратификация и, для большинства насе-

ляющих мир людей, возможно, даже религия (не говоря уж о религиозной

системе) - понятия, далекие от опыта; каста и нирвана близки к опыту, по

крайней мере, для индуистов и буддистов.

Разумеется, речь здесь идет о степени, а не о полярной противополож-

ности: страх ближе к опыту, чем фобия, а фобия ближе к опыту, чем дис-

тимическая личность. И различие этих двух типов понятий, во всяком

случае, применительно к антропологии (в поэзии и физике дело обстоит

иначе), не является нормативным: нельзя утверждать, что понятия одного

типа сами по себе предпочтительнее, чем понятия другого типа. Ограничи-

ваясь близкими-к-опыту понятиями, этнограф плывет по поверхности не-

посредственно данного, при том запутавшись в частностях местного и диа-

лектного. Полностью сосредоточившись на далеких-от-опыта понятиях, он

оказывается выброшенным на отмель абстракций И удушающего научного

жаргона. Подлинный вопрос, как раз и поднятый Малиновским, продемон-

стрировавшим, что не обязательно быть туземцем, чтобы понимать туземцев,

заключается в том, какую роль играют обозначенные два рода понятий в

антропологическом анализе. В еще более прямой формулировке: как они

должны использоваться в каждом случае, чтобы получаемая интерпретация

образа жизни людей не была ни полностью ограниченной их собственными

92

умственными горизонтами - подобно этнографии колдовства, написанной

колдуньей, - ни абсолютно глухой к особенным тональностям - как этног-

рафия колдовства, написанная геометром.

Предложенная переформулировка проблемы - в терминах того, как

следует проводить антропологический анализ и оформлять его результаты,

взамен вопроса о том, какой должна быть психическая организация самих

антропологов, - делает менее загадочным и вопрос о том, что значит "видеть

все глазами туземца". Однако такая переформулировка отнюдь не делает

последнюю задачу более легкой, как и не снижает требований к восприим-

чивости исследователя, ведущего полевую работу. Задача уловить те поня-

тия, которые для другого народа являются близкими-к-опыту, и при всем

том ухитриться связать эти понятия с проясняющими их далекими-от-опы-

та понятиями, которыми предпочитают пользоваться теоретики, чтобы за-

фиксировать общие черты социальной жизни, вне всякого сомнения может

быть названа задачей столь же деликатной - пусть и требующей чуть мень-

ших навыков волшебства, - как влезание в чью-либо шкуру. Вся штука здесь

не в том, чтобы достичь какого-то внутреннего духовного соответствия с ва-

шими информантами; предпочитая, как и все мы, считать свои души своими

собственными, они в любом случае не станут приветствовать подобные уси-

лия. Штука в том, чтобы выяснить, что они, черт возьми, себе думают.

В каком-то смысле, конечно, никто не знает этого лучше, чем они сами.

Отсюда проистекает стремление погрузиться в поток живого опыта инфор-

мантов, а также последующая иллюзия, что это каким-то образом удалось.

Однако, уже в ином смысле, этот простой трюизм попросту неверен. Люди

используют близкие-к-опыту понятия спонтанно, неосознанно, как есть, очень

частным образом; они не склонны признавать, разве что мимолетно и по

случаю, что вообще имело место использование каких бы то ни было "поня-

тий". В этом и есть суть "близости-к-опыту": и идеи, и реальности, откры-

ваемые с помощью таких понятий, естественно и неразделимо связаны друг

с другом. Кого ж еще можно назвать гиппопотамом? Конечно, боги могу-

щественны; с чего бы еще мы стали бояться их? Этнограф не воспринимает

и, по моему мнению, чаще всего не может воспринять то же, что восприни-

мают его информанты. Он воспринимает, притом достаточно неопределен-

но, что воспринимают информанты "посредством", "с помощью", "через",

как это ни назови. В стране слепых, которые отнюдь не так ненаблюдатель-

ны, как кажутся, одноглазый не король, а зритель.

93

Сейчас, чтобы придать сказанному несколько более конкретный харак-

тер, я хотел бы ненадолго обратиться к моей собственной работе, которая,

каковы бы ни были ее прочие недостатки, имеет по крайней мере достоин-

ство быть моей, что определенно является преимуществом в подобных дис-

куссиях. В исследованиях всех трех обществ, которые я изучал особенно

интенсивно - яванского, балийского и марокканского, - я уделял, наряду с

другими вещами, особое внимание попыткам выяснения того, как люди, при-

надлежавшие к каждой из культур, определяют себя как личности; каковы

их представления (пусть, как было сказано выше, и не вполне осознавае-

мые представления) о том, что такое человеческое "я" в яванском, балийс-

ком или марокканском стиле. И в каждом случае я пытался реконструиро-

вать эти наиболее интимные понятия не с помощью попыток вообразить

себя кем-либо еще - сборщиком риса или племенным шейхом, - чтобы затем

посмотреть, что же я буду думать по данному поводу, но путем поиска и

анализа символических форм - слов, образов, институтов, поступков, - по-

средством которых люди в рассматриваемых обстоятельствах реально

представляют себя самим себе и другим людям.

Понятие личности на деле оказывается превосходным материалом для

рассмотрения всего вопроса о том, как можно изучать склад ума другого

народа. Во-первых, можно достаточно уверенно утверждать, что какое-то

понятие личности встречается в поддающейся распознаванию форме в лю-

бой социальной группе. Различные понятия о том, что есть личность, могут

выглядеть более чем странно. Люди могут представляться похожими на

светлячков, нервно мечущихся в ночи. Существенные элементы их психики,

подобные ненависти, могут мыслиться как помещенные в черные зернис-

тые тельца, находящиеся в печени и обнаруживаемые при вскрытии. Иног-

да личность может вмещать в себя две натуры - человеческую и демоничес-

кую, обычно звериную (слав. двоедушник, босоркун, герм. doppelgaenger -

Прим. пер.), так что в случае болезни или смерти зверя человек также

умирает. Но по меньшей мере одна концепция того, чем является челове-

ческий индивидуум, как нечто противостоящее скале, животному, ураганно-

му ливню или божеству, является, насколько я понимаю, универсальной.

И все же, как и предполагают наши подобранные экспромтом примеры,

реально используемые концепции варьируют, иногда весьма сильно, от груп-

пы к группе. Западноевропейская концепция человека как отграниченного,

уникального, более или менее целостного мотивационного и когнитивного

микрокосма, динамического центра сознания, эмоций, суждения и действия,

организованных в легко различимое целое, противостоящее и другим по-

добным целым, и социальному и природному окружению, должна рас-

сматриваться, сколь это ни печально для нас, в качестве одной скорее

94

необычной идеи в контексте всех мировых культур. Если мы стремимся

достичь понимания, мы должны не столько пытаться втиснуть опыт других

в рамки такой концепции, к чему обычно и сводилась на деле столь превоз-

носимая "эмпатия", сколько отставить в сторону эту концепцию и взгля-

нуть на опыт других сквозь призму их собственных представлений о лич-

ности. И в случае Явы, Бали и Марокко, по меньшей мере, эти представления

сильно отличаются не только от наших собственных, но - весьма драматич-

ным и поучительным образом - и друг от друга.

"Сглаживая" индивидуальность

На Яве, где я работал в пятидесятые годы, мне довелось изучать

маленькое, убогое поселение, расположенное в глубине острова и являв-

шееся центром округа. Вдоль двух напрочь лишенных тени улочек рас-

полагались выбеленные мелом деревянные лавчонки и конторы, за кото-

рыми виднелись разбросанные в беспорядке и еще более хрупкие с виду

бамбуковые хижины, и все это полукругом обступали плотно населенные

"рисовой" беднотой деревни. Земли не хватало, рабочих мест тоже, по-

литическая ситуация была нестабильной, цены росли, состояние здоро-

вья населения продолжало ухудшаться, так что жизнь в целом выгляде-

ла далеко не обнадеживающим образом - своеобразный нервический застой,

при котором, как я однажды выразился, характеризуя всю эту необычную

смесь позаимствованных фрагментов современности и исчерпавших себя

остатков традиции, будущее выглядит почти столь же отдаленным, как и

прошлое. И все же посреди этой гнетущей сцены находился источник

поразительной интеллектуальной энергии - философская страсть разре-

шать загадки человеческого существования, носившая притом массовый

характер. Бедные крестьяне обсуждали вопросы свободы воли; неграмот-

ные торговцы ораторствовали о свойствах Бога; чернорабочие располага-

ли теориями о соотношении страсти и рассудка, о природе времени, или о

том, насколько надежны показания наших органов чувств. И, возможно

самое главное, проблема Я - его природы, функций и способа действия -

анализировалась с таким рефлексивным напряжением, которое в нашей куль-

туре можно обнаружить лишь в отъявленно изысканных кругах.

Центральные идеи, в терминах которых осуществлялась эта рефлек-

сия и которые, таким образом, определяли суть и границы яванского

95

представления о том, что такое личность, были организованы в два множе-

ства, задаваемых религиозными в своей основе контрастами: контрастом

"внутреннего" и "внешнего", а также контрастом "утонченного" и "вуль-

гарного". Это толкование, конечно, носит грубый и приблизительный ха-

рактер; именно вокруг уточнения того, что следует понимать под этими

терминами, и уяснения присущих им смысловых нюансов строилась вся

дискуссия. Однако взятые в совокупности, они формировали ту особую

концепцию "Я", посредством которой яванцы фактически воспринимали друг

друга и, разумеется, самих себя.

Слова "внутреннее"/"внешнее", batin и lair (термины, которые в дей-

ствительности были позаимствованы из суфийской традиции мусульманс-

кого мистицизма, но получили местную переработку) относятся, с одной

стороны, к переживаемой реальности человеческого опыта и, с другой сто-

роны, к наблюдаемой реальности человеческого поведения. Поспешим от-

метить, что это не имеет никакого отношения к "душе" и "телу" в привыч-

ном нам смысле, для обозначения которых существуют совершенно иные

слова с иными импликациями. Batin, термин для "внутреннего", не обозна-

чает изолированное местоположение замкнутой в себе духовности, отде-

ленной или отделяемой от тела, или вообще какой-то ограниченный единич-

ный элемент, а относится к эмоциональной жизни людей, взятых обобщенно.

Под этим подразумевается неясный и изменчивый поток субъективных пе-

реживаний, воспринимаемый во всей своей феноменологической непосред-

ственности, но при этом рассматриваемый - по меньшей мере, в своей основе, -

как одинаковый для всех индивидуумов, чью индивидуальность он таким

образом нивелирует. Сходным же образом lair, обозначение "внешнего", не

имеет никакого отношения к телу как объекту, даже как переживаемому

объекту. Скорее он относится к той области человеческой жизни, изучени-

ем которой в нашей культуре ограничивают себя ортодоксальные бихевио-

ристы - к внешним поступкам, движениям, позам, речи, опять же восприни-

маемым как сущность, сохраняющая инвариантный характер для разных

индивидуумов. Таким образом, две эти совокупности явлений - внутренние

переживания и внешние действия - рассматриваются не как функции друг

друга, а как две независимые бытийные реальности, соответствующее упо-

рядочение которых должно осуществляться также независимо.

В связи с этим-то "соответствующим упорядочением" и начинает дей-

ствовать контраст между alus, словом, обозначающим "чистое", "утончен-

ное", "элегантное", "изысканное", "легкое", "тонкое", "цивилизованное",

96

"гладкое", и kasar, означающим "невежливое", "грубое", "нецивилизован-

ное", "неотесанное", "бесчувственное", "вульгарное". Цель заключается в

том, чтобы быть alus в обеих разделенных реальностях личного. Во внут-

ренней реальности цель достигается посредством религиозной дисциплины,

носящей преимущественно, хотя и не исключительно, мистический харак-

тер. Во внешней реальности основным средством является этикет, правила

которого в рассматриваемом нами случае не только исключительно деталь-

но проработаны, но и обладают чем-то вроде силы закона. Посредством

медитации цивилизованный человек прореживает свою эмоциональную

жизнь до своего рода постоянного притворства; посредством этикета он

одновременно и защищает эту свою жизнь от внешних угроз, и регулирует

собственное публичное поведение таким образом, что оно представляется

другим людям предсказуемым, не вызывающим беспокойства, элегантным,

принимая облик скорее необязательного множества хореографических дви-

жений и устоявшихся речевых форм.

Здесь многое может быть увязано с онтологией и эстетикой, но в том,

что касается нашей проблемы, результатом становится раздвоенная кон-

цепция Я: наполовину - не выраженное в жесте чувство, наполовину - бес-

чувственный жест. Внутренний мир усмиренных эмоций и внешний мир

контролируемого поведения противостоят друг другу как отчетливо раз-

граниченные реальности в себе, где каждый конкретный человек - лишь,

так сказать, сиюминутный локус этого противостояния реальностей, прехо-

дящее выражение их неизменного существования, а также присущей им

неизменной потребности в поддержании их собственных, отдельных образ-

цов порядка. Лишь увидев, как довелось увидеть мне, молодого человека,

чья жена - воспитывавшаяся им с детства и бывшая центром его жизни, -

внезапно и необъяснимым образом умерла, увидев как он приветствует каж-

дого сдержанной улыбкой и формальными извинениями за отсутствие его

жены, пытаясь с помощью мистических техник сгладить, если воспользо-

ваться его собственным выражением, холмы и долины его эмоций, превра-

тив их в ровную, плоскую поверхность ("Это то, что вам следует делать, -

сказал он мне. - Быть гладким снаружи и внутри"), можно, даже перед

лицом наших собственных понятий о внутренней честности глубоких пере-

живаний и моральной значимости личной искренности, принять возмож-

ность существования такой концепции личности всерьез и оценить по дос-

тоинству свойственную ей силу, сколь бы недоступна она ни была для нас.

97

Театр статуса

Бали,где мне пришлось поработать и в другом маленьком провинци-

альном городе - хотя, пожалуй, менее охваченном пассивностью и унынием,

и, позднее, в расположенной во внутренних районах деревне, населенной

высококвалифицированными специалистами по изготовлению музыкаль-

ных инструментов, во многих отношениях напоминает Яву: до пятнадцато-

го века острова были объединены общей культурой. Но на более глубоком

уровне различия весьма существенны: Бали остался в сфере влияния ин-

дуизма, тогда как Ява, по крайней мере номинально, была исламизирована.

Прихотливо усложненная и навязчиво присутствующая ритуальная жизнь,

примерно в равных пропорциях индуистская, буддистская и полинезийс-

кая, - развитие которой было так или иначе приостановлено на Яве, где

индуистский компонент претерпел превращение в рефлексивном и фено-

менологическом духе, вполне квиетистском^ в только что описанном смыс-

ле, - расцвела на Бали, достигнув пышности и масштабов, которые поразили

остальной мир и сделали балийцев более драматургическим народом с со-

ответствующим Я. То, что на Яве философия, на Бали - театр.

В результате балийская культура - это упорная и систематическая

попытка стилизовать все аспекты личностного самовыражения до той точ-

ки, где все идиосинкразическое, все присущее индивиду просто потому, что

он есть то, что есть физически, психологически или биографически, должно

умолкнуть, дабы он мог занять предписанное место в непрерывном и, как

предполагается, неизменном церемониальном шествии, каковым и является

жизнь на Бали. Постоянством и неизменностью обладают действующие

лица пьесы, не артисты; и действительно, реально существуют в собствен-

ном смысле слова персонажи, а не играющие их актеры. Физически люди

приходят и уходят - случайные исполнители в случайной истории, лишен-

ной подлинного значения даже для них самих. Но маски, которые они

носят, сцена, на которую они выходят, роли, которые они исполняют, и -

главное - разыгрываемый ими спектакль остаются, составляя не фасад, а

самую суть вещей, и личностей тоже. Шекспировский искушенный взгляд

^Квиетизм - религиозное течение в католицизме, возникшее в 17 в., привер-

женцы которого культивируют мистико-созерцательный взгляд на мир и своеоб-

разную моральную индифферентность. В переносном смысле "квиетистский"

означает "пассивный", "созерцательный" - Прим. пер.

98

на тщету действия перед лицом смерти - "весь мир - театр, и люди в нем

актеры, и каждый не одну играет роль" - в этом случае утрачивает смысл.

Здесь нет никакого притворства: конечно, исполнителям суждено исчез-

нуть, но представление продолжится, и только это по-настоящему важно.

И опять же, все это находит воплощение не в каком-то общем умонас-

троении, которое доступно восприятию одаренного гибким умом антропо-

лога, а во множестве без труда наблюдаемых символических форм, в де-

тально разработанном репертуаре титулов и обозначений. У балийцев

имеется по меньшей мере полдюжины основных типов ярлыков - аскрип-

тивных, фиксированных и абсолютных, - которые один человек может ис-

пользовать применительно к другому (и, конечно, к самому себе), чтобы

определить его место среди сотоварищей. Существуют маркеры порядка

рождения, термины родства, кастовые титулы, индикаторы пола, текнонимы^

и т.п., и каждый из них представляет собой не просто коллекцию полезных

ярлычков, а организованную и обладающую большой внутренней сложнос-

тью терминологическую систему. Применить к человеку какое-либо из этих

обозначений и титулов (или, что типичнее, несколько сразу) - значит опи-

сать его как определенную точку в фиксированном паттерне, как временно-

го обитателя конкретного и вполне вневременного культурного локуса.

Идентифицировать кого-то, себя или любого другого, на Бали - значит оп-

ределить его место в знакомом наборе действующих лиц - "король", "ба-

бушка", "рожденный третьим", "брахман", - из которых неизбежно склады-

вается социальная драма, чем-то напоминающая представление

гастролирующей труппы (вроде "Тетушки Чарли" или "Весны для Генри").

Эта драма - ни в коем случае не фарс, и конечно уж не представление

трансвеститов, хотя она содержит элементы фарса. Это - разыгрывание

иерархии, театр статуса. Но сколь ни важны эти аспекты, мы не можем

здесь проследить их более детально. Непосредственный интерес для нас

представляет то обстоятельство, что терминологические системы - и по сво-

ей структуре, и по способу действия, - ведут к восприятию человеческой

личности как подходящего представителя общего класса, а не уникально-

го создания, имеющего собственную судьбу. Рассмотрение того, как имен-

но терминологические системы действуют описанным образом, затемняя

^Текнонимия - обычай, по которому взрослого называют по имени его ребен-

ка с добавлением соответствующего термина родства ("мать такой-то", "отец

такого-то"). - Прим. пер.

99

простые материальные подробности индивидуального существования - био-

логические, психологические, исторические, - в пользу стандартизирован-

ных статусных качеств, потребовало бы более пространного анализа. Но,

возможно, один чрезвычайно простой пример может послужить удовлет-

ворительным образцом.

Все балийцы получают то, что можно назвать именами порядка рожде-

ния. Их четыре - "перворожденный", "рожденный вторым", "рожденный

третьим" и "рожденный четвертым", а дальше цикл начинается заново, так

что ребенок, родившийся пятым по порядку, получает имя "рожденный пер-

вым", шестым - "рожденный вторым" и т.д. Кроме того, имена присваива-

ются детям независимо от того, как складывается их судьба. Умершие дети,

даже родившиеся мертвыми, тоже считаются, так что в яванском обществе,

как и прежде, характеризующемся высокой рождаемостью и высокой смер-

тностью, личные имена не могут служить источником надежных сведений о

положении конкретного индивидуума относительно его сиблингов. Среди

оставшихся в живых братьев и сестер некто, называемый "перворожден-

ным", может быть в действительности рожден первым, пятым или девятым,

а если кто-либо в последовательности отсутствует, имя может оказаться

практически любым в промежутке между означенными; поэтому его брат,

называемый "рожденным вторым", фактически может оказаться старше.

Система порядковых имен не позволяет идентифицировать конкрет-

ного индивидуума и не предназначена для этой цели; ее действительное

предназначение - создание представления, что для всех находящихся в реп-

родуктивном возрасте пар рождения детей формируют круговую последо-

вательность "первых", "вторых", "третьих" и "четвертых", бесконечное че-

тырехфазное воплощение непреходящей формы. Физически люди

появляются и исчезают, подобно мотылькам-поденкам, но социально дей-

ствующие лица вечно пребывают в неизменности с приходом новых "пер-

вых", "вторых" и т.п.; новые приходят из не знающего времени мира богов,

чтобы заместить тех, кто опять уходит в тот мир, умирая. Поэтому я готов

утверждать, что все системы обозначения и титулования работают подоб-

ным же образом, представляя наиболее насыщенные временем аспекты че-

ловеческого существования как всего лишь ингредиенты вечного, залитого

светом рампы настоящего.

Нельзя также сказать, чтобы присущее балийцам ощущение посто-

янного пребывания на сцене носило туманный и невыразимый характер.

100

В действительности, именно это ощущение передается одним из их самых

близких-к-опыту понятий - lek. Lek переводился самыми разными, в том

числе ошибочными, способами (самый типичный перевод - "стыд"), но в

действительности это обозначение того состояния, которое мы зовем стра-

хом перед аудиторией. Страх перед аудиторией, страх сцены - это боязнь

того, что из-за нехватки навыков либо самоконтроля, или даже в силу слу-

чайного стечения обстоятельств, эстетическая иллюзия рассеется, сквозь

облик персонажа проступит личность актера. Эстетическая дистанция ис-

чезнет: публика (и сам актер) вместо Гамлета увидят, притом без всякого

удовольствия, запинающегося Джона Смита, которому по ошибке была по-

ручена роль Принца датского.

То же самое происходит на Бали: страх вызывает возможность того,

что публичное исполнение, которому данный индивид привержен в силу

своего положения в культуре, окажется испорченным и личность исполни-

теля (как выразились бы мы, но, конечно, не выразились бы сами балийцы,

не верящие в существование такой вещи, как личность) прорвется наружу,

растворяя его стандартизированную публичную идентичность. Когда это

все же случается, непосредственное переживание текущего момента дости-

гает мучительной остроты, и люди внезапно и помимо своей воли превра-

щаются в марионеток, застывших во взаимном смущении, как если бы неча-

янно увидели наготу друг друга. Этот страх faux pas^, вероятность которого

в данном случае увеличивается из-за крайней ритуализации повседневной

жизни, придерживает социальное взаимодействие в его намеренно заужен-

ной колее и защищает драматургическое осознание себя от угрозы разру-

шения, которая скрыта в непосредственности и спонтанности любой личной

встречи и не может быть полностью исключена даже с помощью самой

истовой манерности.

Публичный контекст для частной жизни

Марокко - скорее ближневосточное и засушливое, чем восточно-ази-

атское и влажное, экстравертное, изменчивое, активистское, маскулинное,

чрезмерно неформальное место в духе Дикого Запада, только без салу-

нов и ранчо, - это совершенно другой букет личностей. Моя работа там,

^Ложный шаг (фр.). - Прим. пер.

101

начавшаяся в середине шестидесятых, была сосредоточена в относительно

большом местечке, или маленьком городе, расположенном примерно в двад-

цати милях от Феса, у подножия Атласских гор. Это весьма древнее посе-

ление, основанное, вероятно, в десятом веке, если не раньше. Там есть стены,

ворота, характерные для классического мусульманского города узкие ми-

нареты, увенчанные башенками, с которых муэдзины призывают к молит-

ве; и, если посмотреть на него с некоторого расстояния, это очарователь-

ное место - неправильный овал слепящей белизны, погруженный в морскую

зелень оливкового оазиса, к которому наклонно подступают бронзовые и

скалистые в этих местах горы.

В общем, можно сказать, что это был город менее располагающий к

себе, зато более волнующий: лабиринт проходов и переулков, в трех слу-

чаях из четырех кончающихся тупиком и зажатых между стенообразными

зданиями и примыкающими к ним лавками; лабиринт, нафаршированный

попросту поразительным разнообразием весьма выразительных человечес-

ких существ. Арабы, берберы и евреи; портные, скотоводы и солдаты;

люди без работы, люди без роду-племени, люди, на которых нет спроса;

богатые, сверхбогатые, бедные и сверхбедные; местные уроженцы, иммиг-

ранты, притворные французы, непреклонные ревнители средневековых

обычаев - и где-то среди них, согласно официальной правительственной

переписи 1960 года, затерялся безработный летчик-еврей. Городок распо-

лагал одной из лучших коллекций крутых личностей, во всяком случае, из

тех, которые довелось увидеть мне лично. В сравнении с Сефру (так назы-

вался городок) Манхэттен выглядел почти скучным.

И все же никакое общество не состоит из анонимных эксцентриков,

отскакивающих друг от друга наподобие биллиардных мячей, и мароккан-

цы тоже располагают символическими средствами, позволяющими им сор-

тировать людей и формировать представление о том, что значит быть лич-

ностью. Главным таким средством - не единственным, но, по моему мнению,

самым важным и заслуживающим обсуждения в данном случае, - является

особая лингвистическая форма, в арабском языке называемая nisba. Сло-

во происходит от трехбуквенного корня, n-s-b, обозначающего "приписы-

вание", "отнесение", "атрибутирование", "отношение", "близость", "взаимо-

связь", "соотнесенность", "родство". Nsib применяется для обозначения

родственников со стороны мужа или жены (in-law); nsab значит "отно-

сить за чей-то счет или приписывать кому-то"; munasaba - это "связь",

102

"аналогия", "соответствие"; mansub означает "принадлежащий, относящий-

ся к чему-то"; и далее дюжина подобных производных - от nassab, "специ-

алист по генеалогии" до nisbia, "относительность(вфизике)".

Nisba сама по себе относится к комбинированному морфологическому,

грамматическому и семантическому процессу, превращающему существи-

тельное в то, что мы назвали бы относительным прилагательным^, но что в

арабском языке становится просто еще одним видом имени существитель-

ного в результате прибавления i (ж.р. - iya): Sefru/Сефру - Sefruwi/

уроженец Сефру; Sus/область на юго-западе Марокко - Susi/человек,

происходящий из этой области; Beni Yazga/племя, живущее в окрестнос-

тях Сефру - Yazgi/член этого племени; Yаhu/евреи как народ, еврейство

- Yahudi/еврей, 'Adlun/фамилия очень известной семьи из Сефру -

'Adluni/член этой семьи. Использование этой процедуры не ограничено

более или менее прямой "этнизацией". Она применяется также в самых

разных сферах для приписывания личности относительных, реляционных

качеств. Например, речь может идти о профессии (hrar /шелк - hrari/

торговец шелком); о религиозной секте (Darqawa/мистическое братство -

Darqawi/адепт этого братства) или о духовном статусе ('Аli/зять про-

рока Магомета - 'Alawi/потомок зятя пророка и, таким образом, самого

пророка).

Однажды возникнув, нисба проявляют тенденцию к включению в лич-

ные имена - Умар Аль-Бухадиви/Умар из племени Бухаду; Мухамед Аль-

Суси/Мухамед из области Сус; такого рода производные, атрибутивные

классификации вполне широко применяются для выявления индивидуаль-

ной идентичности. Мне ни разу не встретился случай, когда индивидуум

был бы знаком или известен, а его нисба была бы неизвестна. Действитель-

но, куда вероятнее ситуация, когда жители Сефру не знают, насколько со-

стоятелен данный индивид, давно ли он живет здесь и каков его характер,

чем ситуация, когда им неизвестна его нисба - Суси или Сефруи, Бухадиви

или Адлуни, Харари или Даркави. (Относительно женщин, с которыми он

не связан узами родства, житель Сефру скорее всего знает - точнее, может

знать, - только это.) Отдельные "я", толкающие и пихающие друг друга в

^Относительные прилагательные (к которым в английском языке относятся

также конструкции, переводимые на русский как притяжательные прилагатель-

ные) указывают на признак через отношение к другому предмету, лицу, дей-

ствию и т.п. - Прим. пер.

103

переулках Сефру, получают определение в системе ассоциативных связей с

окружающим их обществом. Они - контекстуализированные личности.

Однако ситуация в действительности даже более радикальна. Нисба

определяют людей относительно их контекста, тогда как контексты сами по

себе относительны, подобно нисба, так что мы здесь имеем дело, так сказать,

с релятивизмом в квадрате. В частности, любой человек в Сефру имеет, или

в принципе может иметь, одну и ту же нисба - Сефруи. Однако в пределах

Сефру такая нисба, в силу своей непригодности для различения людей,

никогда не используется в индивидуальных именах. Только за пределами

Сефру соотнесение с указанным контекстом становится пригодным для

целей идентификации. Внутри города человек остается Адлуни, Алави,

Меграви, Нгади и т.п. Подобные же различия существуют внутри катего-

рий. Например, существуют двенадцать различных нисба (Шакиби, Зуини

и т.д.), которые местные Алавиты используют для различения друг друга.

Во всем этом непросто уловить какую-то закономерность - уровень

или тип нисба, уместной или релевантной в данном случае (разумеется, уме-

стной и релевантной с точки зрения того, кто ее использует), в значитель-

ной степени зависит от конкретной ситуации. Я знал человека, который

жил в Сефру и работал в Фесе, но происходил из племени Бени Язга,

обитавшего поблизости, - точнее, из линиджа Хима, относившегося к колену

Тагут внутри племени, - и был известен как Сефруи своим коллегам в Фесе,

как Язги всем не-Язги в Сефру, как Йидири остальным Бени Язги побли-

зости, за исключением тех Язги из колена Вулад Бен Йидир, которые име-

новали его Тагути. Что касается немногочисленных остальных Тагути, они

называли его просто Химиви. Так далеко заходило здесь дело; однако оно

могло бы зайти еще дальше в любом направлении. Случись моему другу

поехать в Египет, он бы превратился в Магриби (нисба, сформированная из

широко используемого арабского обозначения Северной Африки). Соци-

альная контекстуализация личности носит здесь всепроникающий и, при

всей забавной бессистемности, очень методичный характер. Люди - не сво-

бодно плавающие изолированные психические сущности, оторванные от

своего происхождения и получающие отдельные имена. Сколь ни индиви-

дуалистичны и даже своевольны марокканцы в действительности, личност-

ную идентичность они получают от своего окружения.

И здесь, как и в случае яванского феноменологического членения

реальности на внешнее/внутреннее и утонченное/вульгарное, или в

104

абсолютизме балийской статусной системы, обычай рассматривать людей

через призму их нисба существует лишь как неотъемлемая часть всей струк-

туры социальной жизни. Эту целостную структуру, как и другие такие струк-

туры, трудно охарактеризовать в нескольких словах, но одной из ярчайших

ее черт является, конечно, беспорядочное смешение в публичных ситуациях

тех разновидностей людей, которые в приватной жизни тщательно сегреги-

руются. Иными словами, это сплошной космополитизм на улицах, дополня-

емый строжайшим коммунализмом дома (общеизвестная практика изоля-

ции женщин - лишь самый яркий показатель последнего).

Здесь мы на деле сталкиваемся с так называемой мозаичной системой

социальной организации, которая, как принято считать, характерна для

Ближнего Востока в целом: разноцветные и имеющие различную форму

кусочки нерегулярным образом состыкуются друг с другом, создавая слож-

ный общий рисунок, внутри которого, однако, каждая частица сохраняет в

полной неизменности свой индивидуальный облик. Донельзя разнообраз-

ное, марокканское общество справляется с этим разнообразием не путем

жесткого распределения различий по кастам, изолированным племенам,

разделенным этническим группам или даже подведения этих различий под

общий знаменатель некоторой концепции национального, хотя и эти сред-

ства время от времени используются и могут быть полезны. Оно справля-

ется с означенным разнообразием, тщательно проводя весьма точное разли-

чение между двумя типами контекстов: контекстами, в которых между

людьми проводятся различия на основании какого-либо несходства - кон-

текстами брака, религиозного культа или даже контекстами диеты, права и

образования, - и контекстами, внутри которых, пусть даже осторожно и ус-

ловно, эти несходства скорее соединяют людей (примерами здесь могут

служить контексты работы, дружбы, политики, торговли).

Для такой модели социальной организации должно особенно подхо-

дить понятие индивидуальности, определяющее публичную идентичность

контекстуально и относительно, однако же использующее при этом терми-

ны - племенные, территориальные, лингвистические, религиозные и семей-

ные, - которые ведут свое происхождение из самых приватных и устойчи-

вых областей жизни и имеют глубокий и неизменный резонанс в этих

областях. И действительно кажется, что такое понятие с необходимостью

возникает: ведь оно создает ситуацию, когда люди взаимодействуют друг с

другом в терминах категорий, имеющих почти исключительно позиционный

105

смысл и указывающих на расположение действующих лиц в общей мозаи-

ке; при этом смысловое содержание этих категорий, то субъективное значе-

ние, которое присуще им как переживаемым жизненным формам, остается

в стороне, словно нечто, чему надлежит остаться сокрытым в глубине квар-

тир, храмов или шатров. Различения, проводимые с помощью нисба, могут

быть более или менее специфичны, они могут указывать соответствующее

место в мозаике приблизительно или точно, наконец, они могут быть приспо-

соблены практически к любым изменениям ситуации. Но они не несут в себе

ничего большего, чем максимально общий набросок того, каковы, как прави-

ло, именуемые данным образом люди. Назвать человека Сефруи - это как

назвать его нью-йоркцем: это позволяет классифицировать, но не типологи-

зировать его, указать на его положение, но не нарисовать портрет.

Именно эта способность нисба - способность создать рамки, позволяю-

щие идентифицировать людей в терминах предположительно имманент-

ных характеристик (язык, кровь, вера, происхождение и все прочее), при-

том минимизировав влияние этих характеристик на практические отноше-

ния между этими людьми на рынке, в магазине, в бюро, в поле, в бане или на

дороге - определяет их уникальную значимость для марокканских пред-

ставлений о личности. Категоризации типа нисба парадоксальным образом

ведут к сверх-индивидуализму в общественных отношениях, поскольку давая

лишь самый бессодержательный (и изменчивый) набросок того, что пред-

ставляют из себя действующие лица - Язги, Ядлуни, Бухадиви или еще что-

нибудь, - они оставляют остальное, т.е. практически все, открытым для даль-

нейшего заполнения в процессе взаимодействия. То, что делает мозаичную

структуру действенной - это уверенность в том, что ты можешь быть сколь

угодно прагматичным, адаптивным, оппортунистичным и - вообще - ad hoc,

ситуативным в своих отношениях с другими - лиса среди лис, крокодил

среди крокодилов - без всякого риска забыть, кто ты есть на самом деле.

Личностная идентичность никогда не подвергается опасности, ибо за пре-

делами непосредственной реальности продолжения рода и молитвы она

выступает лишь в своих самых общих координатах.

Соотнося части ицелое

Сейчас, даже не пытаясь связать друг с другом десятки несходящихся

концов, которые я не только оставил болтаться в этих скорее поспешных

описаниях особенностей осознания своей личности (охватывающих при-

106

мерно девяносто миллионов человек), но еще и изрядно пообтрепал, я пред-

лагаю вернуться к вопросу о том, что все это говорит нам, или могло бы при

более адекватном исполнении сказать относительно "точки зрения тузем-

ца" на Яве, Бали или в Марокко. Описываем ли мы восприятия, пережива-

ния, субъективный опыт, способ видения мира, когда описываем практичес-

кое использование символов? Если дело действительно обстоит так, то в

каком смысле это верно? Что мы подразумеваем, утверждая, что понимаем

те семиотические средства, которыми, как в нашем случае, люди определя-

ют себя друг для друга? Узнаем ли мы слова или узнаем мысли?

При ответе на этот вопрос необходимо, по моему мнению, первым де-

лом обратить внимание на характерное интеллектуальное движение, внут-

ренний интеллектуальный ритм, присущий каждому из приведенных ана-

лизов и, по сути, всем подобным анализам, включая работы Малиновского, -

а именно, постоянное диалектическое курсирование между локальнейшей

из всех локальных деталей и самой глобальной из глобальных структур,

создающее возможность увидеть и ту, и другую одновременно. Пытаясь

раскрыть особенности осознания индивидуальности в яванском, балийском

или марокканском обществах, исследователь неустанно колеблется между

своего рода экзотическими подробностями (лексическими контрастами, ка-

тегориальными схемами, морфофонетическими трансформациями), делаю-

щими наилучшие этнографические исследования столь неудобочитаемыми,

и своеобразными размашистыми характеристиками ("квиетизм", "драма-

тизм", "контекстуализм"), которые придают всем этим исследованиям, за

исключением самых прозаичных, некоторое неправдоподобие. Перескаки-

вая от восприятия целого через составляющие его части к восприятию ча-

стей в свете мотивирующего их целого и обратно, мы стремимся с помощью

этого интеллектуального "вечного движения" превратить части и целое в

экспликации друг друга.

Все это, конечно, сейчас демонстрирует знакомую траекторию того, что

Дильтей назвал герменевтическим кругом, и вся моя аргументация здесь

попросту обосновывает, что последний занимает в этнографической интер-

претации столь же центральное положение, какое он занимает и в литера-

турной, исторической, филологической, психоаналитической или библейс-

кой интерпретации, или, если уж на то пошло, в той неформальной аннотации

повседневного опыта, которую мы именуем здравым смыслом. Чтобы на-

блюдать за игрой в бейсбол, нужно знать, что такое бита, удар, подача, левый

107

принимающий игрок, "выбивание" или игра внутри "базы", но также нужно

понимать, в чем суть игры, элементами которой являются все эти "штучки".

Когда литературные критики, ориентирующиеся на explication de texte,

подобно Лео Шпитцеру пытаются интерпретировать "Оду к греческой урне"

Китса, они поочередно задаются двумя вопросами: "Чему посвящена ода в

целом?" и "Какое именно изображение видит (или предпочитает показы-

вать нам) Китс на описываемой им урне?". Продвигаясь по восходящей

спирали общих наблюдений и конкретных замечаний, Шпитцер наконец

приходит к такому прочтению стихотворения, которое утверждает триумф

эстетического способа восприятия над историческим.

Точно так же когда этнограф "значения-и-смысла", подобный мне,

пытается выяснить, как некоторая совокупность туземцев воспринимает

понятие личности, он попеременно спрашивает себя: "Какова общая фор-

ма их жизни?" и "Каковы конкретные носители этой общей формы?",

формируя в конце движения по такой же спирали некое общее понятие о

том, как эти люди рассматривают индивидуальность - как сумму отдель-

ных аспектов, как персонаж или как точку в некотором паттерне.

Вы знаете о том, что такое lek без знания сути балийской "драматур-

гичности" не больше, чем знаете о том, что такое бейсбольная рукавица

без знания сути бейсбола. И вы столь же мало будете способны понять суть

мозаичной социальной организации, если не знаете, что такое нисба, как

мало способны понять суть неоплатонизма Китса при невозможности ура-

зуметь, как выражается Шпитцер, "интеллектуальную нить мышления",

схватываемую в таких фрагментарных фразах, как "аттический контур",

"молчаливая форма", "невеста тишины", "холодная пастораль", "молча-

ние и медленнотекущее время", "мирная цитадель" и "беззвучное пенье".

Коротко говоря, объяснения субъективности других людей можно

строить, не прибегая к претензиям на сверхобычные способности к забве-

нию собственного "я" и сочувствию. Нормальные способности такого рода,

конечно, существенны и требуют культивации, если мы хотим, чтобы дру-

гие люди терпимо относились к нашему вторжению в их жизнь и рассмат-

ривали нас в качестве лиц, с которыми стоит разговаривать. Разумеется, я

не ратую здесь за бесчувственность и, надеюсь, не продемонстрировал ее.

Однако большая или меньшая точность понимания исследователем того,

каковы "на самом деле" его информанты, не является непосредственным

результатом такого принятия с их стороны, остающегося лишь фактом соб-

108

ственной биографии исследователя. Она возникает из способности понять

их способ выражения, понять то, что я назвал бы их символическими систе-

мами, и развить это понимание благодаря означенному принятию. Понима-

ние формы и воздействия внутренней жизни туземцев (если еще раз вос-

пользоваться этим не вполне корректным выражением) скорее похоже на

схватывание смысла пословицы, улавливание аллюзии, уразумение шутки -

или, как я уже говорил, прочтение смысла стихотворения, - чем на достиже-

ние единства душ.

109

А. Каплан

Принцип методологической автономии исследования:

от реконструированной логики к реально используемой логике^

Одна из главных идей данной книги такова: различные науки, взятые

в совокупности, не являются колониями, находящимися в управлении у

логики, методологии, философии науки или какой бы то ни было другой

дисциплины. Они свободны и независимы, и более того, обладают всеми

правами на свободу и независимость. Вслед за Джоном Дьюи я буду обо-

значать эту декларацию научной независимости как принцип автономии

исследования. Суть этого принципа в том, что поиск истины не подотчетен

ничему и никому вне пределов самого этого поиска.

Я вовсе не стремлюсь доказать, что научное предприятие существует -

или должно существовать - отдельно от более широкого мира людей и дел

человеческих, скорее наоборот. В действительности я настаиваю на дру-

гом тезисе: нормативные стандарты научной практики выводятся из самой

науки, даже если в любой конкретный период интересы науки тесно пере-

плетены со всеми остальными заботами человечества. Моя позиция, таким

образом, заключается не в том, что происходящее за пределами науки не

имеет никакой власти над последней, а, скорее, в том, что там, где такая

власть существует, право управлять основывается исключительно на доб-

ровольном согласии управляемых. < ... >

До этих пределов ученые и философы науки склонны соглашаться

друг с другом. Но дальше возникает вопрос о том, какой нормативной

силой обладает логика по отношению к науке. Разве не логика и ее прак-

тическая реализация - "методология" - служат основанием и конечным

источником норм научного исследования? Если даже Бог не может нару-

шить законы логики, возможно ли это для ученого? Конечно, всякий уче-

ный "логичен" или стремится быть таковым. Вопрос заключается в том,

следует ли рассматривать саму логику как источник обоснования исследо-

вания, или последнее само служит конечным обоснованием логики.

^Kaplan Abraham. The Conduct of Inquiry: Methodology for Behavioral Sciences.

San Francisco: Chandler. 1964. Ch. I (§ 1,3). Печатается в сокращении.

(Перевод с английского И.Ф.Девятко)

110

Заслуженно знаменитый учебник, опубликованный некоторое количе-

ство лет назад, назывался "Введение в логику и научный метод". Слово

"и" в заголовке возмутило Джона Дьюи, ибо логика, с его точки зрения,

это не что иное, как теория исследования. Это как если бы предлагалось

"применить" литературную критику к литературе: вне такого "примене-

ния" литературная критика не существует. Глядя на этот эпизод во вре-

менной перспективе, можно было бы сказать, что Дьюи недооценивал са-

модостаточные богатство и силу современной ему математической логики.

Но все же эта логика остается сугубо формальной и, в строгом смысле

слова, пустой. Даже имея дело с индукцией, как в недавней работе Карна-

па, она остается на деле дедуктивной. Это, скорее, логика согласованных, а

не истинных суждений. Принципы индукции типа "Используй все доступ-

ные (эмпирические. - Прим.пер.) доказательства" имеют, по сути, внело-

гическую природу. Их нельзя рассматривать как тавтологию, обосновыва-

емую теми самыми правилами логического исчисления, использование

которых само, в свою очередь, основано на указанных принципах. Исти-

ны формальной логики и в самом деле неизбежны, как и истины чистой

математики, от коих, в согласии с современными воззрениями, их в преде-

ле нельзя даже отличить. Столкнувшись с вызовом "Докажи мне, что я

должен изучать логику", Эпиктет изрек: "А как ты узнаешь, что это хоро-

шее доказательство?".

Очень многое зависит от того, рассматриваем ли мы науку как сово-

купность пропозициональных суждений или как предприятие, в ходе ко-

торого эти суждения создаются, т.е. как продукт или как процесс. Описа-

ние норм, относящееся к законченному исследовательскому отчету, вполне

может отличаться от такого же описания, сделанного применительно к

самому процессу проведения исследования. (Первое иногда называют "ло-

гикой", а второе - "методологией", но это не слишком удачное словоупот-

ребление.) В последнее время наклонность акцентировать процесс иссле-

дования, столь характерная для классиков прагматизма - наподобие Дьюи

и его великого предшественника Чарльза Пирса, - получила более широ-

кое распространение среди философов, чем несколько десятилетий назад.

Я еще остановлюсь вкратце на вопросе о том, существует ли такая вещь,

как "логика открытия".

Итак, о логике можно сказать нечто, звучащее не столь старомодно,

как когда-то выученное нами определение, данное Джоном Стюартом

111

Миллем: "Логика - это наука (sic!), которая рассматривает операции, про-

изводимые человеческим пониманием для поиска истины". Прежде всего,

мы могли бы добавить, что не только для поиска истины, но и для поиска

объяснения, предсказания или контроля. Вкратце, логика рассматривает

"операции, производимые человеческим пониманием" (в конце концов, и

в этом есть старомодная прелесть!) при решении задач. При этом нет необ-

ходимости заранее принимать какую-то единственную характеристику того,

что представляют собой "решения". Существенно сразу подчеркнуть, что

логика рассматривает эти операции оценочно. Главное здесь состоит не в

том факте, что такие операции производятся определенными людьми в

определенных обстоятельствах; важно, удается ли в этих обстоятельствах

найти требуемые решения. Слово "логика" иногда употребляется и в безо-

ценочном смысле, например "логика Бессознательного" или "логика пра-

вого радикализма". Я предпочитаю в таких случаях использовать термин

"когнитивный стиль", так что можно говорить о более или менее логичном

когнитивном стиле, оценивая степень этой логичности в том или ином от-

ношении. (Существует также переносный смысл термина "логика", харак-

терный для выражений типа "логика событий", подразумевающий скорее

то, что логика могла бы нам поведать о событиях - о их необходимых

взаимосвязях или исходах, об их объяснении.) Коротко говоря, логика

занимается тем, что делают ученые, когда они успешно занимаются наукой.

Слово "логика", подобно словам "физиология" или "история", сейчас

употребляется и для обозначения определенной дисциплины, и для обо-

значения ее предмета. У всех есть собственные физиологии и истории, и

некоторые из нас думают и пишут о подобных вещах. Сходным образом

ученые и философы пользуются логикой - они обладают более или менее

логичным когнитивным стилем, - и некоторые из них также способны сфор-

мулировать этот стиль эксплицитно. Я называю первое реально использу-

емой логикой, а второе - реконструированной логикой. Мы столь же мало

можем рассматривать эти логики в качестве идентичных или даже просто

находящихся в отношениях прямого соответствия друг другу, как смеши-

вать падение Рима и описание Гиббоном этих событий или лихорадку па-

циента и предлагаемое доктором объяснение причин этой лихорадки.

Хотя я уже сказал, что некая область исследований - скажем, психо-

анализ или парапсихология - не может претендовать на наличие некой

"собственной логики" в порядке защиты от научной критики, верно также

112

и то, что существует множество "реально используемых логик". С чем

действительно надлежит спорить, это с притязаниями на право собствен-

ности, из которых проистекает следующая установка: никакая критика не

принимается, если обоснованность критикуемого метода с самого начала

не будет объявлена само собой разумеющейся. И в науке, и в политике

неприемлема стратегия: что мое - мое, а что твое - это вопрос переговоров.

В любом исследовании реально используемая логика должна доказать сама

себя. Успех исследования и является таким доказательством, которое вполне

различимо с точки зрения любой другой обоснованной, реально использу-

емой логики. (Условие "обоснованности" другой логики порождает круг,

который, однако, не является порочным.) То обстоятельство, что в мире

идей отсутствуют как внешние, так и внутренние границы, вовсе не пред-

полагает наличия единой истинной "Логики-с-большой-буквы", безраздель-

но правящей этим миром. Убеждение, что описанная логика существует -

и таковой как раз является наша логика - это своеобразный этноцентризм,

сродни тому, который мы столь болезненно преодолевали в течение после-

днего столетия, усваивая уроки сравнительной этнологии. Миф о суще-

ствовании "естественной логики", из которой выводится универсальная

рациональность, был подвергнут проницательному анализу в работах Бен-

джамена Л.Уорфа и его продолжателей, лингвистов и антропологов. На

реально используемую логику влияют не только язык и культура, но так-

же и существующий уровень научных знаний, стадия конкретного иссле-

дования, а также особенности конкретной исследовательской проблемы.

Существует более одного способа изловить кота, да и среди множества

видов, составляющих семейство Felidae^, встречаются такие, к которым

нужен специальный подход.

Каковы бы ни были наши взгляды на реально используемую логику,

вне всякого сомнения существует множество реконструированых логик.

Джон Локк, обсуждая природу силлогизма, сделал следующее замечание:

"Бог не был настолько скуп по отношению к людям, чтобы сотворить их

просто двуногими животными, предоставив Аристотелю сделать их рацио-

нальными". Иными словами, и до аристотелевской реконструированной

логики существовали реально используемые логики. А после Аристотеля

появились другие реконструкции. О. де Морган положил начало разви-

тию современной логики своим замечанием, что аристотелевская логика

^Felidae (лат.) - семейство кошачьих. - Прим. пер.

113

(т.е. предложенная Аристотелем реконструкция) не позволяет доказать,

что поскольку лошадь - животное, то голова лошади - это голова животно-

го. Искомое доказательство потребовало предварительной разработки ло-

гики отношений. Уже в нашем столетии Рассел, Куайн и другие предло-

жили реконструкции несравненно более богатые, чем аристотелевская, о

которой Кант имел неосторожность сказать, что она не оставляет места ни

для каких дальнейших усовершенствований - и именно тогда, когда эпоха

господства аристотелевской логики близилась к концу.

Примеры Локка и де Моргана напоминают нам о том, что реально

используемая логика может предшествовать своей собственной реконст-

рукции. Помнить об этом следует не только применительно к реальной

логике, используемой в повседневной жизни, но и применительно к логи-

ке, используемой в науке. Ньютон и его последователи получали превос-

ходные результаты, применяя дифференциальное и интегральное исчис-

ление в физике, несмотря на проницательную критику оснований

математического анализа со стороны Беркли. Убедительный ответ на эту

критику мог быть дан лишь два века спустя, когда Вейерштрасс предло-

жил соответствующую реконструкцию.

То, что Карнап и Рейхенбах называют "рациональной реконструкцией"

науки, является результатом применения к продукту научной деятельности

современной реконструированной логики, а не какого-либо "Логического

Анализа". С определенного момента наиболее популярной стала реконст-

рукция науки в терминах так называемого "гипотетико-дедуктивного мето-

да", особенно в той версии, которая описывает теоретическое знание в форме

постулатов. Согласно этой реконструкции, ученый использует некую ком-

бинацию тщательного наблюдения, проницательных догадок и научной ин-

туиции, чтобы прийти к совокупности постулатов, объясняющих интересу-

ющее его явление. Из этих постулатов путем дедукции выводятся открытые

для эмпирического наблюдения следствия. Далее следствия проверяются в

эксперименте, подтверждая или опровергая исходные постулаты. Последние

при необходимости заменяют на другие постулаты и т.д.

Описанная реконструкция доказала свою пригодность преимущественно

в приложении к наиболее продвинутым областям физики, но в нескольких

случаях - и применительно к биологии и наукам о поведении. Но реконст-

руированная логика, по сути, сама является гипотезой и, как это свой-

ственно всем другим гипотезам, со временем приходит во все большее

114

расхождение с фактами, а именно с теми фактами, которые порождает

реально используемая логика. Вопрос здесь не в том, можно ли понимать

факты прежним способом, а в том, стоит ли это делать, иными словами,

вопрос в том, продолжает ли обсуждаемая реконструкция прояснять смысл

реально используемых обоснованных операций. "Гипотетико-дедуктивная"

реконструкция не позволяет продемонстрировать все преимущества неко-

торых реально используемых логик, и наоборот, некоторые из реконстру-

ированных логик не имеют никаких соответствий среди реально использу-

емых. Процессы формулирования гипотез рассматриваются как нечто,

лежащее вне пределов собственно логики. С другой стороны, формальная

дедукция из системы постулатов столь редко встречается в науке, что ло-

гику приходится самому конструировать такого рода системы, дабы обес-

печить собственные реконструкции предметным содержанием.

Конечно, из сказанного вовсе не следует, что реконструированная ло-

гика является просто описанием того, что на самом деле делает ученый.

Это не так по двум причинам.

Во-первых, логика занимается прежде всего вынесением оценок, и по-

сему она может оказаться более заинтересованной не тем, что было сдела-

но, а тем, что сделать не удалось. Однако выдвижение научных гипотез и

их замена на более удовлетворительные - это, в общем и целом, дело обо-

снованных операций, а не чего-то нелогического или сверхлогического.

Выдвигаемая мною критика заключается в том, что в случае "гипотетико-

дедуктивной" реконструкции самые важные эпизоды научной драмы про-

исходят где-то за сценой. Приращение знания - это процесс, составляю-

щий основу всего научного предприятия, даже с логической точки зрения.

Привычная реконструкция показывает развязку, но оставляет нас в неиз-

вестности относительно сюжета.

Во-вторых, реконструированная логика - это не столько описание,

сколько идеализация научной практики. Даже величайшие из ученых не

обладают когнитивным стилем, который можно назвать полностью и бе-

зупречно логичным, и даже в самых блестящих исследованиях можно об-

наружить "слишком человеческие" отклонения от темы. Реально исполь-

зуемая логика впечатана в матрицу реально используемой а-логичности,

или даже реально используемой не-логичности. Реконструкция идеализи-

рует логику науки только в том отношении, что нам показывают, чем была

бы реальная логика, экстрагированная и очищенная от всяких примесей

до максимальной стерильности.

115

Этот аргумент в защиту чистой логики важен и, как я полагаю, вполне

обоснован. Но обоснован лишь до определенной точки. Зашедшая слишком

далеко идеализация становится полезной лишь для дальнейшего развития

самой логики, утрачивая всякую ценность как средство понимания и оценки

научной практики. Реконструкции подвергались такой идеализации, что,

следуя не лишенному ехидства наблюдению Макса Вебера, частным дис-

циплинам становилось "трудно невооруженным глазом узнать в этих обра-

зах самих себя"^. Хуже всего здесь то, что логиков настолько поглощает

стремление к увеличению силы и эстетического совершенства используемо-

го ими аналитического инструментария, что они утрачивают ощущение кон-

кретного материала, с которым им надлежит работать. В лучшем случае,

они становятся на позицию небесспорной версии платонизма: самый пра-

вильный способ проанализировать и понять что-то - это обратиться к наибо-

лее идеальной, т.е. наиболее абстрагированной от конкретного воплощения,

форме изучаемого явления. Это, конечно, тоже способ, но вовсе не един-

ственный способ; и я далек от убеждения, что это всегда наилучший способ.

Большая опасность заключена в смешивании реально используемой

логики с конкретной реконструированной логикой, особенно если после-

дняя представляет собой явную идеализацию. Результатом такого смеши-

вания становится неявный подрыв автономии науки. Нормативная сила

логики ведет не столько к улучшению реально используемой логики, сколь-

ко к попыткам добиться большего сходства последней с навязываемой ре-

конструкцией. Нередко говорят, что науки о поведении должны оставить

попытки подражать физике. Я убежден, что эта рекомендация ошибочна:

презумпция должна быть заведомо в пользу тех операций понимания, за-

мечательная успешность которых в деле поиска истины может считаться

уже доказанной. Что, я полагаю, действительно важно - это прекращение

попыток имитировать конкретную реконструкцию физики как науки.

Когда реконструкция обладает математической элегантностью, точно-

стью и значительными объяснительными возможностями - как это имеет

место в случае гипотетико-дедуктивной логики, - ее очарование становит-

ся почти неотразимым. Но решающую роль играют не добродетели, внут-

ренне присущие самой по себе реконструированной логике, а ее возможно-

сти в деле прояснения реально используемой логики. Существует известный

^См. русское издание: Вебер М. Избранные произведения./ Под ред.

Ю.Н.Давыдова. М.: Прогресс, 1990. С. 417. - Прим. пер.

116

анекдот о пьянице, ищущем под фонарем ключи, потерянные в совершен-

но другом месте. На вопрос о том, почему бы ему не искать ключи там, где

он их в действительности потерял, пьяница отвечает: "Потому что здесь

светлее!". И в области логики наук о поведении, и в самих поведенческих

науках многие исследования заранее обесцениваются именно в силу дей-

ствия принципа "поиска под фонарем".

117

А. Макинтайр

"Факт", объяснение и компетенция^

В современной культуре факт - это народное понятие с аристократи-

ческой родословной. Когда лорд-канцлер Бэкон, пропагандируя создан-

ную им удивительную и неповторимую амальгаму прежнего платонизма и

будущего эмпиризма, приказал своим последователям отречься от спеку-

ляций и собирать факты, он немедленно нашел понимание среди тех, кто,

подобно Джону Обри^, воспринимал факты как коллекционные вещицы,

собираемые с тем же энтузиазмом, который в иные времена породил кол-

лекцию споудского фарфора^ и коллекцию номеров паровозных движков.

Другие же члены вновь основанного Королевского Общества^ вполне от-

четливо признавали, что, каковы бы ни были занятия Обри, они не имели

ничего общего с естественными науками в их понимании; однако же они

не хотели признать, что букве бэконовского индуктивизма в целом, ско-

рее, следовал именно Обри, а не они. Конечно же, ошибка Обри была не

только в том, что он видел в ученом этакую сороку-воровку. Ошибочным

было также предположение, что наблюдатель стоит лицом к лицу с факта-

ми, без всякого посредничества теоретической интерпретации.

Большинство философов науки сейчас согласятся с тем, что последнее

предположение было заблуждением, пусть и необыкновенно упорным и

живучим. Наблюдатель, живущий в двадцатом веке, глядя в небо, видит

звезды и планеты. Некоторые наблюдатели, жившие в более ранние време-

на, видели щелки в небесной сфере, сквозь которые можно было наблюдать

свет снаружи. Воспринимающий, лишенный понятий, - слегка перефрази-

руя Канта, - слеп. Философский эмпиризм утверждает, что общим для

^Macintyre Alasdair. After Virtue: A Study in Moral Theory.Notre

Dame / University of Notre Dame Press, 1981. P. 76 - 83. (Перевод с англий-

ского И.Ф. Девятко)

^Дж. Обри (1626-1697) - английский коллекционер, автор биографического

сборника "Краткие жизнеописания" (1813). - Прим. пер.

^Фарфор, изготовленный английским мастером Дж. Споудом (1754 - 1827) по

специальной технологии. - Прим. пер.

^Лондонское королевское общество по развитию знаний о природе, основано

в 1660 г., утверждено королевской хартией в 1662 г. - старейшее научное обще-

ство в Великобритании. - Прим. пер.

118

средневекового и современного наблюдателей является то, что оба на са-

мом деле видят или видели до всякой теории и интерпретации, а именно

множество световых пятен на темном фоне; и ясно, что, по меньшей мере,

увиденное обоими можно описать указанным образом. Но если бы нам

пришлось охарактеризовать весь наш опыт с помощью такого сугубо сен-

сорного описания - которое, кстати, действительно используется нами вре-

мя от времени для ряда специальных целей, - мы столкнулись бы не только

с непроинтерпретированным миром, но с миром, не поддающимся интер-

претации. Перед нами предстал бы не просто мир, еще не постигнутый тео-

рией, но мир, который не сможет постичь ни одна теория. Мир, включаю-

щий в себя лишь текстуры, формы, запахи, ощущения, звуки, не вызывает

желания задавать вопросы и не дает никаких оснований предлагать какие-

то ответы.

Эмпиристское понятие науки стало культурным изобретением семнад-

цатого - восемнадцатого веков. На первый взгляд кажется парадоксаль-

ным, что это понятие возникло внутри той же культуры, которая породила

естественные науки. Причина же в том, что оно было изобретено как пана-

цея от эпистемологического кризиса семнадцатого века и специально пред-

назначено для того, чтобы заполнить брешь между кажется и есть, между

видимостью и действительностью. Эта цель достигалась посредством пре-

вращения каждого чувствующего субъекта в замкнутую, изолированную

реальность: для меня не должно существовать ничего за пределами моего

опыта, с чем этот опыт можно было бы сравнить, дабы противопоставление

мне кажется - на самом деле стало невозможно сформулировать. Для

этого субъективный опыт должен обладать той радикальной приватностью,

какой не обладают даже такие сугубо приватные объекты, как послеобра-

зы^. Все же послеобразы могут быть описаны ошибочно, и испытуемые в

соответствующих психологических экспериментах должны научиться да-

вать точные описания послеобразов. Различение между кажется и есть

вполне применимо к подобным действительно приватным объектам. Но

оно совершенно неприменимо к приватным объектам, изобретенным эмпи-

ризмом, и это верно даже невзирая на то, что некоторые представители

эмпиризма пытаются объяснить свое концептуальное изобретение в терми-

нах реальных приватных объектов (послеобразов, галлюцинаций, снов).

^Послеобразы, последовательные образы - зрительные ощущения, возникаю-

щие после прекращения действия стимула, зрительные "следы". - Прим. пер.

119

Едва ли можно назвать удивительным то обстоятельство, что эмпиристы

вынуждены приспосабливать старые слова к новым способам употребле-

ния. Под "опытом" исходно подразумевалось действие по проведению ис-

пытания или проверки чего-либо -т.е. то значение, которое позднее закре-

пилось за словом "эксперимент", - а потом и вовлеченность в некоторую

деятельность, как, например, в выражении "пятилетний опыт работы плот-

ником". Эмпиристское понятие опыта оставалось неизвестным на протя-

жении большей части человеческой истории. Вполне понятно, таким обра-

зом, что лингвистическая история эмпиризма - это история непрерывных

инноваций и изобретений, достигающая кульминации с изобретением вар-

варского неологизма "сенсорные данные".

По контрасту, в естественных науках концепции наблюдения и экспе-

римента были предназначены для увеличения дистанции между кажется

и есть. Линзы телескопа или микроскопа получают преимущество перед

естественными линзами глаза; при измерении температуры воздействие теп-

ла на ртуть или спирт получает преимущество перед воздействием тепла

на обожженную кожу или пересохшую глотку. Естественные науки учат

нас уделять избирательное внимание некоторым формам опыта в ущерб

другим, притом лишь тем формам, которые были специально спроектиро-

ваны в качестве подходящих для научного внимания. Это вновь воссозда-

ет границу между кажется и есть; это создает новые формы различения

как между видимостью и реальностью, так и между иллюзией и реальнос-

тью. Значения понятий "эксперимент" и "опыт" начинают различаться

намного сильнее, чем они различались до семнадцатого века.

Существуют, конечно, другие ключевые расхождения. Концепция опыта

в эмпиризме была нацелена на выделение базисных элементов, из которых

построено наше знание и на которые оно опирается; обоснование теорий и

убеждений зависело от вердикта базисных элементов опыта. Однако на-

блюдение в естественных науках никогда не бывает базисным в этом смыс-

ле. Мы действительно подвергаем гипотезы проверке наблюдением, но наши

наблюдения, в свою очередь, также могут быть поставлены под вопрос.

Убеждение в наличии семи спутников у Юпитера может быть проверено

посредством наблюдения в телескоп, но само наблюдение при помощи те-

лескопа также нуждается в обосновании со стороны теорий геометричес-

кой оптики. Теория требует поддержки со стороны опыта в той же мере, в

какой опыт нуждается в поддержке теории.

120

Действительно, есть что-то необычное в том, что эмпиризм и естествен-

нонаучное знание сосуществовали внутри одной культуры, так как они пред-

ставляют радикально различные и несовместимые подходы к познанию мира.

Но в восемнадцатом веке оба подхода оказались частями единого мировоз-

зрения. Из этого следует, что само это мировоззрение было, в лучшем слу-

чае, крайне несогласованно - факт, отмеченный столь проницательным и

ироничным наблюдателем, как Лоренс Стерн. Последний пришел к выводу,

что философии, хоть и нечаянно, но удалось превратить мир в серию шу-

ток, и из этих шуток Стерн создал "Тристрама Шенди"^. Для тех, кто слу-

жил предметом стерновских шуток, несогласованность их собственного

мировоззрения была несколько затемнена степенью достигнутого ими со-

гласия относительно того, что подлежало отрицанию или исключению из

общей картины мира. По взаимному согласию отрицанию и исключению в

наибольшей мере подвергались те аспекты классического мировоззрения,

которые можно охарактеризовать как аристотелевские. Начиная с семнад-

цатого века и далее, стало общим местом, что, тогда как схоластики позво-

ляли себе заблуждаться относительно характера фактов в природном и

социальном мирах из-за того, что помещали между собой и переживаемой

реальностью аристотелевскую интерпретацию, мы, современники - семнад-

цатого или восемнадцатого веков, - отбросили прочь интерпретацию и тео-

рию, оставшись лицом к лицу с фактами и опытом как таковыми.

Как раз на этом основании представители "современности" провозгла-

сили себя представителями Просвещения, в противовес средним векам,

воспринимаемым как "темное время"^. Что Аристотель затемнял, они ви-

дели. Это чванство, конечно, было - как и всякое такого рода чванство -

знаком неузнанного и непризнанного перехода от одной установки теоре-

тической интерпретации к другой. Просвещение, следовательно, есть par

excellence период отсутствия самопознания у большинства интеллектуа-

лов. Что же стало важнейшими составными частями этого перехода XVII -

XVIII вв., в ходе которого слепые провозгласили наличие собственного

видения мира?

В средние века механизмы мыслились как действующие причины в

структуре мира, который, в конечном счете, должен быть понят в терминах

^Речь идет о романе Л.Стерна "Жизнь и мнения Тристрама Шенди" (1760 -

1767). - Прим.пер.

^Dark Ages (англ.). - Прим. пер.

121

финальных, целевых причин. Каждому виду присуща естественная цель, и

чтобы объяснить движения и изменения на уровне отдельного индивида,

нужно объяснить, как данный индивид движется к цели, характерной для

представителей его вида. Цели, к которым люди стремятся в качестве чле-

нов человеческого рода, воспринимаются ими как блага. И движения лю-

дей к различным благам или прочь от этих благ должны быть объяснены с

помощью отсылок к тем добродетелям или порокам, которым эти люди

обучились либо не сумели обучиться, а также посредством обращения к

свойственным им формам практического суждения. Аристотелевские "Эти-

ка" и "Политика" (и, конечно, трактат "О душе") в равной мере являются

трактатами о том, как следует объяснять человеческое действие, и о том,

какие поступки следует совершать. В аристотелевской системе одна задача

попросту не может быть решена без другой. Характерное для современно-

сти противопоставление сферы морали, с одной стороны, и сферы гумани-

тарных наук - с другой, совершенно чуждо аристотелизму, потому что, как

мы уже говорили ранее в этой книге, модернистское противопоставление

"факта" и "ценности" также ему чуждо^.

Когда в семнадцатом-восемнадцатом веках аристотелевское понима-

ние природы было отброшено и его влияние последовательно искореня-

лось из протестантской и янсенистской теологий, произошел закономер-

ный отказ от предложенной Аристотелем трактовки действия. За пределами

теологии (а иногда и в ее пределах) понятие "человек" перестало быть

тем, что я ранее назвал функциональным понятием. Задача объяснения

действия стала во все большей мере восприниматься как задача обнажения

^А. Макинтайр полагает, что отказ от характерной для Аристотеля телеоло-

гической трактовки социального действия приводит к невозможности обоснова-

ния нормативной теории действия. Следовательно, возникает проблема рацио-

нального обоснования критериев оценки человеческих поступков, которая не

может быть разрешена, если сохраняется модернистское противопоставление

"факта" и "ценности" и, в конечном счете, "социологии" и "этики". С другой

стороны, соотнесенность человеческих поступков (фактов) и человеческих це-

лей (ценностей) создает условия для объективной и рациональной оценки пер-

вых с точки зрения реализации последних. (Постмодернистская попытка решить

проблему рационального обоснования иначе - признанием "плюрализма ценно-

стей" - оказывается безуспешной, так как требует принятия тезиса о произволь-

ном выборе ценностей, который упраздняет всякую нужду в моральной филосо-

фии. Последняя может в таком случае служить лишь "маской" воли-к-власти.) -

Прим. пер.

122

физиологических и физических механизмов, лежащих в основе действия.

И как только Кант признал, что существует несовместимость между любым

такого рода механическим объяснением и описанием действия, отводящим

какую-то роль в детерминации действия моральным императивам, он вы-

нужден был также принять вывод, что действия, подчиняющиеся мораль-

ным императивам и реализующие их, с точки зрения науки должны быть

признаны необъяснимыми и неинтеллигибельными. После Канта отноше-

ние таких понятий, как намерение, цель, мотив действия и тому подобных, с

одной стороны, а также понятий, входящих в механицистские модели дей-

ствия, с другой стороны, стало постоянной частью репертуара философии.

Первая группа понятий рассматривается, однако, как совершенно независи-

мая от понятий блага или добродетели, так как последние, в свою очередь,

перепоручены отдельной дисциплине - этике. Таким образом, разделения и

расхождения восемнадцатого столетия сохраняются и воспроизводятся в

порочном круге современных междисциплинарных перегородок.

Но к чему ведут попытки рассмотрения человеческого действия в тер-

минах механики, когда предшествующие действию условия трактуются как

действующие причины? В характерном для семнадцатого - восемнадцатого

веков понимании, да и во многих последующих версиях, в центре механи-

ческого объяснения находится концепция инвариантностей, описываемых

посредством законоподобных обобщений. Назвать причину - значит на-

звать необходимое условие, или достаточное условие, или необходимое

условие как предшествующие условия (антецеденты) какого-либо поведе-

ния, подлежащего объяснению. Таким образом, каждая механическая при-

чинная последовательность является частным примером какого-то универ-

сального обобщения (генерализации), диапазон применимости которого

может быть точно очерчен. Ньютоновские законы движения, которым при-

писывается универсальная применимость, служат парадигматическим об-

разцом совокупности таких обобщений. Универсальный характер этих за-

конов гарантирует их применимость за пределами того, что действительно

наблюдалось в настоящем или прошлом. Они верны и для тех случаев,

которые имели место в отсутствие наблюдателей, и для тех, которым еще

предстоит стать предметом наблюдения. Если относительно такой генера-

лизации известно, что она верна, то, например, относительно второго за-

кона Кеплера мы можем не только утверждать, что он выполняется для

всех известных планет, но и в случае, если бы нашлись другие планеты

123

помимо наблюдаемых, мы бы знали, что они также подчиняются этому зако-

ну. Если мы можем судить об истинности утверждения, формулирующе-

го подлинный закон, мы также можем установить истинность целого ряда

контрфактуальных условных пропозиций^.

Описанный идеал механического объяснения был из физики перене-

сен в науки о человеческом поведении усилиями многих французских и

английских мыслителей XVII-XVIII вв., подходы которых, конечно, раз-

личались в частных вопросах. Условия же, которым должен удовлетво-

рять такой перенос, были отчетливо сформулированы лишь позднее. Одно

такое требование, и очень существенное, было сформулировано лишь в

наше время У.О. Куайном^.

Куайн выдвинул тезис о том, что, если существует наука о человечес-

ком поведении, ключевые положения которой описывают поведение в до-

статочно точных терминах, позволяющих сформулировать настоящие за-

коны, эти утверждения должны быть сформулированы с помощью словаря,

исключающего любые ссылки на намерения, цели и мотивы действия. В

точности так же, как физика вынуждена была очистить свой словарь, что-

бы стать подлинной механической наукой, должны поступить и гумани-

тарные науки. Почему же так неприличны упоминания о намерениях, це-

лях и мотивах поступков? Дело в том, что все эти выражения прямо или

косвенно отсылают к убеждениям (beliefs) действующих. Тот тип дискур-

са, в котором мы формулируем высказывания об убеждениях и мнениях

агентов действия, имеет два существенных недостатка с точки зрения того,

что Куайн считает настоящей наукой. Во-первых, предложения вида "X

верит, что р" (или, если уж на то пошло, "X рад тому, что р" либо "X

^Контрфактуальные условные высказывания ("Если бы имело место A, то

последовало бы B") - одна из ключевых проблем в современной логике науки.

Проблема заключается в том, что если предшествующее условие (первая часть)

ложно, то высказывание в целом - истинно, вне зависимости от значения функ-

ции истинности для заключения (второй части). Однако некоторые такие заключе-

ния кажутся нам обоснованными, а другие - нет, несмотря на то, что истинность

высказывания в целом гарантирована. Некоторые логики полагают, что такая

избирательность в выборе заключения из заведомо ложного условия имеет место

только тогда, когда в основе высказывания лежит настоящее, номическое универ-

сальное обобщение, т.е. подлинный научный закон. Это показывает, что не всякое

универсальное обобщение является законом. - Прим. пер.

^Quine W.V.O. Word and Object. Cambridge et al., 1960. Ch.6.

124

боится, что р") в силу внутренне присущей им сложности не позволяют

задать функцию истинности, или, иными словами, не подходят под пра-

вила логического исчисления предикатов. В этом отношении они решаю-

щим образом отличаются от предложений, используемых в физике. Во-

вторых, само понятие состояния убежденности, или радости, или страха,

включает в себя слишком много спорных и сомнительных случаев, относи-

тельно которых нельзя сказать, являются ли они доказательствами, спо-

собными подтвердить или опровергнуть наши притязания на то, что мы

открыли чаемый закон.

Итак, вывод, к которому приходит Куайн, заключается в том, что

любая подлинная наука о человеческом поведении должна исключить по-

добные интенциональные выражения. Возможно, однако, что требуется

сделать с Куайном то, что Маркс сделал с Гегелем: поставить его аргумен-

тацию с ног на голову. Потому что из позиции Куайна следует, что если

окажется невозможным элиминировать все отсылки к убеждениям, стра-

хам и радостям из нашего понимания человеческого поведения, то это по-

нимание просто не сможет принять ту форму, которую Куайн рассматри-

вает как научную, а именно - форму законоподобных обобщений.

Аристотелевское объяснение того, что должно входить в понимание чело-

веческого поведения, содержит неэлиминируемую отсылку к вышеназван-

ным вещам, и, следовательно, нет ничего удивительного в том, что любая

попытка объяснить поведение людей в терминах механицистской модели

войдет в противоречие с аристотелизмом.

Переход от аристотелевского мировоззрения к механицизму, таким

образом, трансформировал понятие "факта" в приложении к человечес-

ким существам. В первом из названных мировоззрений действия людей

объясняются телеологически, и, следовательно, действия можно и нужно

характеризовать через соотнесение с иерархией благ, определяющих цели

человеческих поступков. Во второй системе взглядов характеристика дей-

ствия не может и не должна зависеть от какого-либо соотнесения с этими

благами. В первом случае факты относительно деятельности людей вклю-

чают в себя факты о том, что представляет ценность для людей ( которые

отнюдь не ограничиваются фактами о том, что людям кажется ценным).

Во втором случае предполагается, что не существует никаких фактов от-

носительно того, что следует считать ценным. "Факт" становится свобод-

ным-от-ценности, "есть" отчуждается от "должно быть", и объяснение,

125

наряду с оценкой, в результате развода между сущим и должным со-

вершенно меняет свой характер.

Еще одно следствие описанного перехода было отмечено еще раньше

Марксом, в третьем из его "Тезисов о Фейербахе". Вполне ясно, что выд-

винутое эпохой Просвещения механицистское понимание человеческого

действия включало в себя и тезис о предсказуемости поведения, и тезис о

соответствующих путях манипулирования последним. В качестве наблю-

дателя, зная подходящие к случаю законы, которые управляют поведени-

ем других, я могу предсказать исход их поступков, если вижу, что имеют

место определенные предшествующие условия. В качестве действующего,

если я знаю упомянутые законы, я могу по мере своих возможностей "по-

мешать" предшествующим условиям произвести ожидаемый исход. Марк-

су удалось понять, что такой действующий должен рассматривать свое

собственное поведение иначе, чем поведение тех, кем он манипулирует.

Ведь он "управляет" поведением манипулируемых в соответствии со свои-

ми намерениями, мотивами и целями; т.е. намерениями, мотивами и целя-

ми, которые он трактует - по меньшей мере, будучи вовлеченным в свои

манипуляции - как свободные от действия законов, руководящих поведе-

нием тех, кто стал объектом манипулирования. По отношению к после-

дним манипулятор, хотя бы на время, оказывается в той же позиции, в

какой находится химик по отношению к образцам хлорида калия и нитра-

та натрия, используемым в эксперименте. Однако в изменениях, которые

химик или технолог человеческого поведения вызывает в своем экспери-

ментальном материале, он должен видеть не только проявление законов,

управляющих такого рода процессами, но и отпечаток своей собственной

воли. И этот отпечаток, по Марксу, он будет трактовать как выражение

своей рациональной автономии, а не простой результат предшествующих

условий. Конечно, относительно деятеля, претендующего на практическое

использование науки о человеческом поведении, всегда остается открытым

вопрос о том, действительно ли мы наблюдаем применение такого рода

технологии, или же речь идет об обманчивой и ведущей к самообману

лицедейской мимикрии. Выбор ответа здесь зависит от наличия у нас веры

в то, что механицистская программа для социальных наук в существенной

степени реализована. По крайней мере, в восемнадцатом веке идея меха-

нистической науки о человеке оставалась программой и пророчеством.

Однако пророчества в этой области могут находить воплощение не только

126

в реальных достижениях, но и в социальных спектаклях, выдающих себя

за такие достижения. И именно это, как будет показано далее в этой кни-

ге, произошло в действительности^.

История превращения интеллектуального пророчества в социальный

спектакль - это, конечно, сложная история. Она развивалась, - поначалу

вполне независимо от концепции манипулятивной компетентности

(expertise), - как несколько весьма отличных историй в Пруссии, Англии

и Франции, от которых, в свою очередь, отличалась история, имевшая

место в США. Но по мере того как функции современных государств ста-

новились все более и более сходными, их государственные службы также

становились все более похожими друг на друга; и пока политические ли-

деры в этих государствах приходили и уходили, чиновники поддерживали

административную преемственность правления, оказывая таким образом

значительное влияние на характер последнего.

В девятнадцатом веке дополнением и противоположностью государ-

ственного служащего стал социальный реформист: последователь Сен-Си-

мона или Конта, утилитаризма или английского амелиоризма (как Чарльз

Бут), либо ранний фабианец-социалист. Их характерной жалобой была

фраза: ах, если бы только правительство могло стать научным! В долго-

срочной перспективе ответом правительства стало утверждение, что те-

перь-то оно действительно стало научным как раз в том смысле, который

подразумевали последователи реформизма. Правительство все больше на-

стаивает на том, что его чиновники имеют именно такое образование, ко-

торое позволяет считать их компетентными экспертами. Оно все чаще

нанимает тех, кто претендует на компетенцию в области администриро-

вания. Замечательно, что правительство также все чаще принимает на

службу наследников вышеупомянутых реформаторов. Само правительство

^Макинтайр доказывает, что идеи "научного", "опирающегося на факты" и

"эффективного" управления, осуществляемого образованной административной

элитой, представляют собой так называемые моральные фикции, позволяющие

обосновать модернистский миф о "рационализации" (наиболее ярким воплоще-

нием которого, очевидно, может служить социология М.Вебера). Ни бюрокра-

тия, ни социальная наука попросту не располагают таким знанием, которое мог-

ло бы обеспечить предполагаемую эффективность, однако перечисленные мо-

ральные фикции существенным образом задействованы в серии социальных

представлений, где бюрократический менеджер "ценностно-нейтральным" спо-

собом реализует свою власть. - Прим. пер.

127

становится иерархией бюрократических менеджеров, и главным оправда-

нием для вмешательства правительства в жизнь общества служит утверж-

дение, что правительство обладает такими ресурсами компетентности, ка-

кими не располагают рядовые граждане.

Частные корпорации обосновывают подобным же образом свою дея-

тельность, ссылаясь на аналогичные ресурсы компетенции. Экспертиза

становится товаром, за обладание которым соревнуются конкурирующие

государственные агентства и частные корпорации. Чиновники и менедже-

ры используют одинаковые оправдания самих себя и своих притязаний на

авторитет, власть и деньги, заявляя о своей компетенции в качестве науч-

ных менеджеров социальных изменений. Так формируется идеология, клас-

сическим выражением которой среди уже существующих социологических

теорий служит веберовская теория бюрократии. Предложенное Вебером

объяснение бюрократии имеет множество общеизвестных недостатков.

Однако Вебер дал ключ к пониманию многого в современной эпохе, наста-

ивая на том, что рациональность максимально экономного и эффективного

подбора средств для достижения заданных целей является центральной

задачей бюрократа, и что, следовательно, для бюрократа самым подходя-

щим способом оправдания его (или, позднее, ее) деятельности будет апел-

ляция к своей способности использовать ресурсы научного и, особенно,

общественнонаучного знания, понимаемого и организуемого в виде сово-

купности законоподобных обобщений.

В пятой главе данной книги я доказывал, что современные теории

бюрократии или административного управления, расходясь с веберовской

по многим вопросам, склонны соглашаться с ней во взглядах на обоснова-

ние управленческой практики, и что этот консенсус в значительной степе-

ни опирается на предположение о том, что вещи, описываемые в книгах по

современной теории организаций, действительно представляют собой су-

щественную часть современной практики менеджмента. Таким образом,

теперь мы можем видеть, в очень схематичной форме, поступательное

движение от просвещенческого идеала социальной науки к честолюби-

вым устремлениям социальных реформаторов, и затем - от реформаторс-

ких устремлений к практике государственной службы и управления, ее

идеалам и обоснованию; далее на смену практике менеджмента приходят

теоретическая кодификация практики и обоснование управляющих ею норм,

осуществляемые социологами и специалистами по теории организаций.

128

Наконец, мы наблюдаем переход от использования в бизнес-школах и шко-

лах менеджмента учебников, написанных вышеупомянутыми теоретика-

ми, к научно обоснованной практике управления, воплощение которой -

фигура современного технократического эксперта. Если прописать эту ис-

торию во всех конкретных деталях, она будет своей для каждой из разви-

тых стран. Реальная последовательность событий будет в известной степе-

ни варьировать, роль Гранд Эколь не будет в точности такой же, как роль

Лондонской школы экономики или Гарвардской школы бизнеса. Очевид-

ными станут отличия в интеллектуальном и институциональном наследии

немецкой государственной бюрократии в сравнении с другими европейс-

кими бюрократиями. Но центральной во всех этих случаях осталась бы

тема становления управленческой компетенции, причем последняя, как мы

уже видели, всегда имеет две стороны: стремление к ценностной нейтраль-

ности и притязания на манипулятивное могущество. Истоки того и друго-

го, как стало ясно, лежат в истории о том, как философы семнадцатого и

восемнадцатого веков стали определенным образом различать реальность

факта и реальность ценности. В самых существенных своих чертах обще-

ственная жизнь двадцатого века оказалась конкретным и драматичным

перевоплощением философии восемнадцатого века. И легитимация харак-

терных для двадцатого века институциональных форм общественной жиз-

ни зависит от веры в то, что некоторые из основных утверждений филосо-

фии Просвещения можно считать доказанными. Но так ли это?

Действительно ли мы располагаем сейчас той совокупностью законоподоб-

ных обобщений, руководящих жизнью общества, об обладании которой

мечтали Дидро и Кондорсе? И, таким образом, подлежат ли оправданию

наши бюрократические правители? До сих пор все еще не было достаточно

ясно сказано, что ответ на вопрос о моральной и политической легитимно-

сти господствующих институтов современности зависит от того, как мы

решаем вопросы философии социальных наук^.

^Сам Макинтайр, как уже говорилось, решает вопрос научного обоснования

социальной политики отнюдь не в пользу бюрократического эксперта. См. так-

же: Macintyre A. Whose Justice? Which Rationality? Notre Dame, Ind.:

University of Notre Dame Press,1988. - Прим. пер.

129

У. Аутвейт

Законы и объяснения в социологии^

По сути, вокруг названного вопроса ведется два диспута. Первый -

это диспут между философами науки о том, что такое научные законы.

Второй - это спор о том, полезны ли такие законы для социологии и если

да, то каково их применение.

Я буду рассматривать как непроблематичное утверждение о том, что

социологи стремятся объяснить разные вещи, даже если понимать объяс-

нение в предельно широком смысле, включающем в себя описание, пони-

мание (в том особом значении, в котором это слово употребляется в соци-

ологии) и т.п. Многие представители социальных наук настаивали на том,

чтобы отделить собственно объяснение от этих более широких трактовок.

(Как мы увидим позднее, это часто происходило потому, что их концеп-

ция объяснения в значительной мере опиралась на идею научных зако-

нов.) Я, однако, хотел бы избрать отправной точкой ту концепцию объяс-

нения, которую мы используем в повседневной жизни и которая объединяет

множество различных способов объяснять. В частности, ответом на вопрос

о том, почему что-либо происходит, например на вопрос: "Зачем они это

делают?", нередко будет описание действий. Если вы спросите о причине

конкретного скопления людей, зачастую вполне удовлетворительными

будут ответы: "Это - футбольный матч", "Это - полевая обедня" или "Де-

монстрация...". Конечно, затем могут возникнуть другие вопросы, ска-

жем, почему матч происходит на стадионе A, а не на стадионе B, или,

более фундаментально: "А что такое футбольный матч, обедня и т.п.?". В

ответ на первый вопрос можно сказать, что стадион А - лучше или более

соответствует целям данного мероприятия; что стадион Б - закрыт на ре-

монт или, что может показаться более интересным, что мэрия решила удер-

жать участников мероприятия как можно дальше от центра города. Ин-

тересная структурная особенность последнего из приведенных объяснений

заключается в том, что оно объясняет, рассказывая историю или, по

^Outhwaithe William. Laws and Explanations in Sociology // Classic Disputes

in Sociology / R.J. Anderson, J.A. Hughes, W.W. Sharrock (eds.). L.: Alien &

Unwin, 1987. Печатается в сокращении. (Перевод с английского И.Ф. Девятко)

130

крайней мере, отсылая к возможной истории о процессе (или совокупнос-

ти процессов), приведшем к объясняемой ситуации. Это, конечно, та са-

мая форма объяснения, которую мы часто обнаруживаем в исторических

повествованиях.

Объяснение второго типа, отвечающее на вопрос: "А что такое матч,

обедня и т.п.?", повлечет за собой более полное описание структуры, це-

лей и других черт объясняемых действий. Результатом могут оказаться ни

много ни мало многотомные исследования по социологии спорта, религии,

политической деятельности и т.п.

Таким образом, вопрос о том, что делает объяснение собственно объяс-

нением или что делает его хорошим объяснением, оказывается весьма труд-

ным, и может возникнуть необходимость в детальном исследовании не толь-

ко логических свойств объяснения, но и контекста, в котором оно дается.

Вы, например, можете приобрести шутливый плакат, "объясняющий" струк-

туру игры в крикет посредством обыгрывания слов "внутрь" и "наружу".

Плакат будет обладать формальными свойствами объясняющего описания,

но понять его сможет только тот, кому правила крикета уже известны.

Утверждение "Я был болен" имеет форму социально признанного хороше-

го объяснения для того, например, чтобы объяснить, почему не сдал в

срок рукопись для данного сборника, но подозрительный редактор, воз-

можно, пожелает узнать, насколько болен, как долго я болел и т.п.

Цель этих вводных замечаний - показать, сколь разнообразные формы

принимает объяснение в повседневной жизни. Повторюсь, заметив, что ис-

хожу из того, что мы согласны относительно необходимости или, по мень-

шей мере, желательности объяснений в описанных смыслах. Вопрос, од-

нако, заключается в том, могут ли законы помочь нам объяснить жизнь

общества, или же они лишь сбивают нас с толку и отвлекают от искомого

объяснения. Но прежде, чем ответить на этот вопрос, нужно уточнить, что

понимается под "законами".

В английском, как и во многих других европейских языках, термин

"закон" применяется и к научным законам, и к правовым принципам, на-

ходящим свое выражение в законодательных актах, конституциях и т.п.

Напоминание об этом обстоятельстве не лишено смысла, так как оно сооб-

щает нам нечто существенное об истории самого термина. Принимаемые

правительствами законы имеют своей целью установление порядка, регу-

лярности (regularities) в общественной жизни, что и достигается, когда

131

людям сообщают, что они должны делать и что - не должны, и грозят нака-

зать в согласии с уголовным или гражданским кодексом тех, кто станет

делать недозволенное. Следовательно, если существует Верховный Зако-

нодатель, сотворивший мир, каков он есть, наблюдаемые нами в природе

упорядоченности наверняка являются результатом того, что вещи повину-

ются "Его" воле, точно так же, как человеческие создания, в общем и це-

лом, повинуются законам политических и религиозных сообществ, к кото-

рым они принадлежат.

Идея "законов природы" начинает отделяться от этой, исходно теоло-

гической, концепции примерно в семнадцатом веке, когда современная

западноевропейская наука делает свои первые успешные шаги. Остаются,

однако, две "близнецовые" идеи - регулярности и необходимости. (Слова

"регулярность, правильность"^ конечно, обнаруживают связь со словом

"правило", и мы до сих пор говорим о том, что неодушевленные предметы

"повинуются" законам, например закону всемирного тяготения.) Регуляр-

ность означает, что вещи всегда ведут себя тем способом, который описы-

вается законом; необходимость подразумевает, что они почему-либо вы-

нуждены так себя вести. Ну а люди, которых, начиная с девятнадцатого

века, принято называть учеными, открывают такие законы и используют

их для описания или объяснения явлений природы.

Но как только философы принялись за анализ этих законов, идеи ре-

гулярности и необходимости перестали столь гармонично сочетаться друг

с другом. С регулярностью особых проблем не возникало: любое исключе-

ние из правил можно было объяснить особыми обстоятельствами. Но необ-

ходимость стала изрядной помехой. Самый очевидный ход заключался в

том, чтобы анализировать необходимость в терминах природы вещей и

следующих из нее тенденций. Однако стало ясно, что этот путь ведет либо

к антропоморфизму - из-за уподобления неодушевленных предметов и яв-

лений людям, принимающим решение что-либо сделать, - либо к триви-

альному объяснению, не добавляющему ничего нового к исходному утвер-

ждению о том, что некая регулярность имеет место быть. Классический

образчик критики упомянутой тривиальности - ирония Мольера, вложив-

шего в уста комического героя утверждение, что опий оказывает снотвор-

ное действие на людей из-за присущей ему "снотворной силы" (virtus

dormativa). Для доминирующего философского течения, называемого

^Используемые нами здесь для перевода англ. regularity. - Прим. пер.

132

эмпиризмом, единственным источником определенности стал чувственный

опыт. Исходя из этого, Дэвид Юм (1711 - 1776) осуществил свой анализ

причинных законов, который, в различных модификациях, остается са-

мой влиятельной доктриной. Все, что мы можем наблюдать, и, следова-

тельно, с точки зрения эмпиризма, все, что мы можем знать, это регуляр-

ное совпадение, смежность событий. Когда один биллиардный шар ударяет

другой, причем сила удара достаточна и поверхность стола чиста, второй

шар катится. Но идея о наличии необходимой связи между этими событи-

ями, с точки зрения Юма, является просто привычкой человеческого ума^.

Позднее я еще вернусь к намеченной здесь философской оппозиции между

"реалистами", подчеркивающими необходимость причинно-следственных

(каузальных) отношений, и "эмпиристами", опирающимися исключитель-

но на их регулярность.

В период становления науки в привычном нам понимании, т.е. в Ев-

ропе и Северной Америке семнадцатого и восемнадцатого веков, эти раз-

личия в анализе причинных законов всячески сглаживались: существен-

ным было то, что люди наконец открывают законы природы и даже законы,

управляющие жизнью общества. Общественные науки в их современной

форме развивались в тени наук естественных и в постоянном с ними соот-

несении. Нельзя сказать, что поступательное развитие естественных наук

было таким уж гладким и непроблематичным. Философы науки, и особен-

но те, которые занимались философией социальных наук, склонны были

принимать некую идеализированную картину развития естествознания,

которая была изрядно подпорчена недавними исследованиями в области

истории и социологии науки, вдохновленными в основном классической

книгой Томаса Куна "Структура научных революций" (1962). Развитие

^На наш взгляд, более точной является следующая интерпретация скептичес-

кой позиции Юма: веру в существование причинно-следственных связей, состав-

ляющую фундамент всего нашего знания о мире и самих себе, не удается вывес-

ти ни из чувственного опыта (свидетедьствующего лишь о регулярной смежнос-

ти событий), ни из рассудка (так как следствие логически невыводимо из причины

и не сводится к ней). Единственным основанием для веры в существование при-

чинности, таким образом, может служить неизменная человеческая природа (а не

опыт или рассудок). Отсюда понятно, почему Кант именно в этом пункте усматри-

вает основную ошибку эмпиризма: последний не может ответить на поставленный

Юмом ключевой вопрос, так как основывает все знание исключительно на опыте,

не рассматривая условия возможности всякого опыта. - Прим. пер.

133

науки носит прерывистый, полный противоречий характер. В частности,

противоречивым является статус самих научных законов. Альберт Эйнш-

тейн писал в 1923 г.: "В той мере, в какой законы математики относятся к

реальности, они неопределенны; и в той мере, в какой они определенны,

они не относятся к реальности". Эта же тема получила недавно дальней-

шее развитие в провокативной книжке Нэнси Картрайт "Как лгут законы

физики" (1983), где автор доказывает, что "действительно мощные объяс-

няющие законы, вроде законов теоретической физики, не выражают исти-

ну". Остается фактом, однако, и то обстоятельство, что успехи естествен-

ных наук, если уж они случаются, приводят к драматическим изменениям

в нашем понимании реальности, открывая сущности и механизмы совер-

шенно недоступные обычному здравому смыслу. Макиавелли и - что суще-

ственно, - даже его менее проницательные современники великолепно по-

нимали суть властных отношений в обществе, но они не обладали и не

могли обладать соответствующим пониманием, скажем, структуры атом-

ного ядра. Даже самый большой скептик из числа историков науки не

сможет отрицать "силу откровения", пользуясь выражением Э. Гидденса,

присущую современному естествознанию. Исходя из таких стандартов, нам

следует решить лишь один вопрос: должны ли мы рассматривать обще-

ственные науки в качестве "умственно неполноценных" или, выражаясь

политически корректным языком, нам следует трактовать их как "иначе

одаренных"?

Диспут о статусе законов в социологическом объяснении неотделим,

таким образом, от более широкого спора о том, насколько общественные

науки должны следовать примеру естественных. Убеждение в том, что

такое подражание неизбежно, составившее суть так называемого натура-

лизма, вполне укоренилось уже к началу восемнадцатого века. В качестве

своеобразного предвосхищения позднейших антинатуралистских аргумен-

тов можно рассматривать идеи Вико (1668 - 1744). Однако в действитель-

ности диспут начался в девятнадцатом веке, с возникновением противосто-

яния между позитивистами и их критиками. Этот знаменитый диспут между

позитивистами, по преимуществу английскими и французскими, и антипо-

зитивистами, работавшими в основном в Германии, самым непосредствен-

ным образом подогрел споры, бушующие в англоязычной и прочих социо-

логиях уже более двадцати лет^. Хотя характер аргументов, используемых

^См.: Outhwaite R.W. Understanding Social Life. Lewes: Jean Stroud, 1975.

134

обеими сторонами, претерпел заметные изменения, основной вопрос ос-

тался прежним.

Исходный диспут

Термин "позитивизм" известен своей многозначностью, но можно счи-

тать бесспорным, что первым его использовал Огюст Конт (1798 - 1857)

для обозначения своих взглядов: источником обоснованного знания может

служить исключительно научное наблюдение, а отдельные науки, вклю-

чая и науку, для которой он изобрел название "социология", образуют

единую иерархическую систему знаний. Идеи Конта имели в дальнейшем

огромное влияние, примером чему может служить философская система

Дж.С. Милля. В социологии это влияние оказалось даже еще более значи-

тельным. Вплоть до начала нынешнего века под "социологией" на деле

подразумевали труды Конта и Герберта Спенсера. Особенно радикальным

выражением позитивистского натурализма были теории, рассматривавшие

общество как своеобразный организм. Антинатуралистские взгляды, одна-

ко, смогли создать сильное оппозиционное течение в философии истории,

особенно в немецкоговорящих странах. И.Г. Дройзен предпринял отчаян-

ную атаку на позитивистскую историю, в особенности на ее воплощение в

трудах английского историка Г.Т. Бокля^. Антинатурализм Дройзена ба-

зировался на различении природы и духа (или разума), а также на свое-

образии методов понимания последнего. Подразумеваемая здесь трактовка

"понимания" (нем. verstehen), как чего-то качественно отличного от на-

блюдения природных явлений, была выдвинута Вильгельмом Дильтеем в

его теории гуманитарных наук. В происходившем параллельно этому на-

ступлении на натурализм Виндельбанд и Риккерт, занимаясь уже непос-

редственно проблемой метода, провели различие между генерализующим

методом естественных наук и индивидуализирующим методом "наук о куль-

туре" (истории, филологии и т.п.). Последние, как утверждал Риккерт,

заинтересованы не в регулярностях, а в индивидуальных культурных

^Дройзен принадлежал к немецкой "исторической школе" (наряду с Л. Ранке

и В. Дильтеем). Бокль же был представителем "географического" направления в

английской социологии. Существенным для понимания данной дискуссии явля-

ется противопоставление политической истории (а также истории культуры) и

истории материальных факторов производства. - Прим. пер.

135

явлениях, каким-то образом соотносящихся с человеческими ценностями.

С этой точки зрения, очевидно, стремление к точной науке о законоподоб-

ных регулярностях в общественной жизни, если и не ошибочно, то едва ли

может служить фундаментом для изучения человеческой истории.

Термин "точная наука" оказался в центре происходившей в Герма-

нии дискуссии между "исторической школой" в экономике и теми, кто

демонстрировал приверженность к более абстрактной форме экономичес-

кой теории. Для исторической школы в экономике, как и для историчес-

кой школы в правоведении, очень существенным было положение о том,

что экономические и правовые отношения должны рассматриваться как

часть сложных исторических целостностей; они не могут быть абстраги-

рованы из этого контекста и сведены к совокупности элементов, наподо-

бие тех упрощающих анализ предположений о мотивах поведения, кото-

рые обычно можно найти в экономических теориях. Однако, отвергая

поиск точных законов в экономике, историческая школа, как заметил ее

критик Карл Менгер, проявила отменный энтузиазм по отношению к гло-

бальным законам общественного развития. Другими словами, принимая

во внимание позицию классического позитивизма, на словах превозно-

сившего идею точной науки, но в действительности более заинтересован-

ного в закономерностях человеческого развития, каждому была совер-

шенно очевидна необходимость выбора между этими двумя направлениями.

Современный позитивистский эмпиризм совершенно отвернулся от исто-

рической сложности (и возможности обнаружить в этой исторической

сложности какие-то законы развития) и стремится лишь упрощать, ана-

лизировать, абстрагировать.

Менгер занял некую компромиссную позицию, приняв существова-

ние двух подходов к науке: "реалистически-эмпирического" и "точного".

Первый из них, индуктивный по своей природе, может вести только к

приблизительным описаниям регулярностей; явления, таким образом,

удается упорядочить лишь посредством "реальных типов и эмпиричес-

ких законов", не достигая уровня "истинных типов и точных законов".

Но существует и другой, "точный" метод исследования, который "...стре-

мится к установлению простейших элементов всего действительного. Он

стремится к установлению этих элементов посредством анализа, который

лишь отчасти является эмпирико-реалистическим, т.е. не принимая во

внимание, являются ли сами эти элементы существующими в реальности

136

независимыми феноменами... Таким образом теоретическое исследование

приходит к результатам... которые, вне всяких сомнений, не нуждаются в

полномасштабной эмпирической проверке (так как обсуждаемые здесь

эмпирические формы - например, абсолютно чистый кислород, чистый

спирт, чистое золото, личность, преследующая чисто экономические цели

и т.п., - отчасти существуют лишь в наших теоретических идеях)"^.

Одной из центральных тем в противостоянии Менгера и Г. Шмоллера^

стал анализ мотивов экономического поведения. Шмоллер критиковал "пси-

хологические" предположения классической экономики, на что Менгер

замечал, что принятие эгоизма в качестве основного мотивационного по-

стулата было всего лишь удобным упрощением: экономика не отрицает

существование других мотивов, так же как теоретическая механика не на-

стаивает на том, что не существует заполненного воздухом пространства.

Столь детальное обсуждение этой экономической дискуссии потребо-

валось мне потому, что она была, по меньшей мере, одной из причин пред-

принятой Вебером попытки разрешить споры, разработав концепцию "иде-

альных типов". Эта концепция, введенная в социологию Зиммелем и Вебером,

позднее стала центральным элементом в нескольких ключевых социологи-

ческих подходах. Вебер принял, в широком смысле, менгеровское разли-

чение между историей и теорией или между "эмпирико-реалистическим" и

"точным" подходами, но он предложил иное, чем Менгер, объяснение сути

этого различения. Во-первых, различие между этими двумя подходами вос-

ходит не столько к различиям в предмете, с которым они имеют дело (со-

циально-историческая тотальность против отдельных аспектов, или сто-

рон, действительности), сколько к различиям в познавательных интересах,

исходя из которых мы изучаем какие-то явления. Так, "экономический"

характер какого-то явления - это не присущее ему объективное свойство, а

попросту функция нашего когнитивного интереса. Однако следует помнить

и о том, что Вебер идет еще дальше, проводя различие между сугубо "эко-

номическими" явлениями, явлениями "экономически релевантными" (на-

пример, определенными аспектами религии) и теми феноменами, кото-

^Menger C. Problems of Economics and Sociology. Champagne, Ill.: University

of Illinois Press, 1963. P. 60 - 61.

^Г. фон Шмоллер (1838 - 1917) - признанный лидер "исторической школы"

в немецкой политэкономии; К. Менгер (1846 - 1921) - глава австрийской экономи-

ческой школы, разрабатывавшей в конце XIX в. новую теорию стоимости как

"предельной полезности". - Прим. пер.

137

рые можно рассматривать как "экономически обусловленные", вроде

социальной стратификации людей, составляющих аудиторию для произ-

ведений искусства. Во-вторых, в основе этого различения между "систе-

матическим" и "историческим" подходами для Вебера лежит даже более

важное различие между теми типами знания, которые достижимы и жела-

тельны с точки зрения естествознания, и теми, которые свойственны эконо-

мике и подобным ей наукам. Ожидать, что из экономических "законов"

можно вывести конкретные, количественные предсказания, - значит нахо-

диться в плену "натуралистических предрассудков". Экономические "за-

коны" могут иметь лишь идеально-типическую форму. Однако их непри-

менимость к индивидуальным случаям не ставит под сомнение их

эвристическую ценность.

Социология, таким образом, является для Вебера генерализующей

наукой в том смысле, что в отличие от истории она ищет "общие законо-

мерности в происходящем"; социологические теории не столько состоят из

законоподобных утверждений, сколько используют последние - условно и

по случаю. Социология - это, скорее, потребитель, а не производитель

законов. К тому же, конечно, для того чтобы служить адекватным объясне-

нием, эти закономерности должны быть "понятны". Они должны обладать

"смысловой адекватностью" наряду с "причинной адекватностью" (в смысле

достаточной эмпирической обоснованности). Хорошим примером этого

может служить связь, которая, как думал Вебер, существует между проте-

стантизмом и духом капитализма. Ссылаясь на факт якобы большей пред-

приимчивости протестантов в их экономическом поведении по сравнению

с католиками в начале европейского Нового времени, Вебер предлагает

обладающее смысловой адекватностью объяснение этого факта в терми-

нах их взглядов на религиозное спасение. Другой пример, используемый

самим Вебером, это закон Грешема^, утверждающий, что плохие деньги

вытесняют хорошие. Этот закон каузально адекватен в том смысле, что

мы наблюдаем его действие в тех случаях, когда в обращении находится

обесцененная валюта, но он также обладает смысловой адекватностью,

^Т. Грешем (15? - 1579) - английский предприниматель и финансист. Сформу-

лировал закон, согласно которому несоответствие монет золотому стандарту при-

водит к вымыванию полновесных, "хороших" денег из внутреннего обращения

во внешнюю торговлю. Вебер ссылается на этот закон в работе "Основные соци-

ологические понятия". - Прим. пер.

138

так как мы можем легко понять, почему для отдельных индивидов имеет

смысл придерживать хорошие деньги и избавляться от плохих.

Вебер, таким образом, рассматривал эмпирические регулярности как

то, что подлежит объяснению, а не как объяснение само по себе. Адекват-

ное социологическое объяснение всегда должно обладать свойством исто-

рической конкретности и включать в себя ссылки на цели и ориентацию

действия реальных, либо "типических" индивидов. Даже если последствия

этих действий окажутся непреднамеренными, как в случае протестантской

геологии и "духа" капитализма, эти последствия не имели бы места, если

бы индивидуальные деятели не поступали определенным образом, руко-

водствуясь определенными мотивами. <...>

Законы и объяснения с точки зрения современной

методологической ортодоксии

Сопоставляя взгляды "отцов-основателей" социологии со спорами о

законах и объяснениях, происходившими в середине XX в., нельзя не за-

метить куда большую ясность и детальную проработку собственно фило-

софских концепций во втором случае. Можно доказать, однако, что это

развитие не просто шло по ложному следу с точки зрения философии, но

и оказало особенно пагубное влияние на социальные науки. В этом пара-

графе я попытаюсь высвободить то, что я считаю собственно основным

диспутом, из пут позитивистских предположений, в которых он до сих

пор формулировался. Как я намереваюсь доказать далее, произошедшая

замена позитивизма на реалистскую философию науки привела к пере-

формулировке диспута, но не к его разрешению.

Пока вернемся, однако, в 1950-е и 1960-е гг., когда мало что могло

составить альтернативу позитивистской философии науки, по крайней мере,

в англоязычных странах. Корни позитивистской философии науки восхо-

дили к логическому эмпиризму Венского кружка 1920-х гг. Как ясно уже

из самого термина, последний стал плодом интеллектуального союза между

эмпиризмом Юма и Маха^ и современной математической логики Фреге,

Уайтхеда и Рассела. Научная теория рассматривалась в математических

^Э. Мах (1838 - 1916) - австрийский физик и философ. Предпринял первую

попытку переформулировки исходных, неопределяемых понятий классической

физики (время, пространство, сила, физическое тело и т.п.) в субъективном и

релятивистском духе, в надежде разрешить так называемый "кризис в физике". -

Прим. пер.

139

терминах, как интерпретация, или содержательная "начинка", совокупно-

сти формальных отношений между переменными. Как и контовский пози-

тивизм, логический эмпиризм полагал, что науки формируют или стремят-

ся образовать в будущем единую, гармоничную систему. Решающее различие

состояло в том, что логические позитивисты были, как известно, редукци-

онистами. Они были убеждены в том, что и язык, и, в конечном счете,

законы всех других наук в пределе могут быть сведены к языку физики. И

как бы они ни представляли себе конкретное воплощение этой программы,

ясно, что физика была наукой, больше всего подходившей к венской моде-

ли математизированной теории.

В результате возникла довольно любопытная ситуация, когда учеб-

ники по философии социальных наук изобиловали примерами, взятыми

из физики для того, чтобы проиллюстрировать, что же такое теории, за-

коны, объяснения и т.п. В заключительных главах таких книжек можно

было найти совокупность апологетических замечаний, касающихся недо-

статочного уровня развития общественных наук, а также некоторые реко-

мендации для увеличения степени строгости и точности последних. Про-

блема состояла в том, что социальные науки оказались внутри какого-то

замкнутого круга. Их теории, законы и объяснения были неудовлетвори-

тельны, так как используемые понятия были недостаточно точно опреде-

лены. Но приблизительный характер понятий, в свою очередь, был свя-

зан с отсутствием устоявшихся теорий. Ортодоксальная позиция по

проблеме законов и объяснений, таким образом, была одной из тех орто-

доксий, чья действенность обратно пропорциональна получаемой ими

доле критического анализа. Общественные науки, как и все прочие на-

уки, должны ориентироваться на поиск объяснений, а объяснения должны

включать в себя охватывающие законы. Такова была идеология, оправ-

дывавшая практику, которая на деле состояла преимущественно в кол-

лекционировании эмпирических результатов. Все соглашались с тем, что

результаты должны допускать обобщение, но это требование часто вос-

принималось как сугубо техническое и сводилось к специальным про-

блемам получения репрезентативной выборки и измерения статистичес-

кой значимости полученных результатов. Заглянув в один из классичес-

ких текстов этой традиции - "Поведение человека: опись основных

140

результатов"^, поражаешься, во-первых, крайней банальности большинства

из 1045 "результатов" и, во-вторых, упорному нежеланию авторов серьезно

обсудить статус этих "результатов". "На языке наук о поведении то, что мы

здесь называем результатами, может также именоваться пропозициями, обоб-

щениями, законами или принципами"^. Конечно, авторы стремились преж-

де всего не к систематизации социальных наук, а к энциклопедическому

представлению достигнутых этими науками результатов, но их данные впол-

не очевидно являют собой продукт того, что Ч. Райт Миллс назвал "абст-

рактным эмпиризмом". Все это вело к тому, что статус теорий в соци-

альных науках оставался радикально неясным. Теории, как мы видели,

должны были состоять из общих законов; они также должны были обла-

дать свойством проверяемости - либо в терминах исходной позитивистской

теории верификации-подтверждения, либо в согласии с влиятельной поп-

перовской переформулировкой, требующей, чтобы научная теория могла быть

в принципе фальсифицирована, опровергнута с помощью эмпирических до-

казательств. Эти два требования было трудно примирить. Довольно легко

свести утверждения теории к упрощенной форме, допускающей проверку,

но это не позволяло получить сколь-нибудь интересные общие законы. И

наоборот: очень общие теории, подобные тем, которые были разработаны

Т. Парсонсом, или, наконец, классические теории Маркса, Вебера или Дюрк-

гейма не поддавались прямой проверке. В действительности здесь требо-

валось более изощренное понимание статуса теории, которое возникло, по

моему убеждению, лишь в 1970-е годы. До этого времени то обстоятель-

ство, что теории вообще существуют, было лишь своеобразным талисманом,

наглядно гарантировавшим возможность генерализации и, с учетом господ-

ства ортодоксальной доктрины закона-объяснения, значимость получаемых

эмпирических результатов.

Обратившись к работам самых рефлективных представителей описы-

ваемой традиции, мы обнаружим ее различные модификации, в которых

предпринимались попытки уменьшить дистанцию между методологичес-

кой ортодоксией и тем, что действительно происходило в общественных

науках. Роберт Браун^, например, сохраняя привязанность к концепции

^Berelson B., Steiner G.A. Human Behavior: An Inventory of Findings. N.Y.

Harcourt, Brace & World, 1964.

^Berelson B., Steiner G.A. Human Behavior: An Inventory of Findings. P. 5.

^Brown R. Explanation in Social Science. L.: Routledge & Kegan, 1963; Rules

and Laws in Sociology. L.: Routledge & Kegan Paul, 1973.

141

охватывающего закона, отмечал, что социологи посвящают большую часть

времени поиску открытий, а не поиску объяснений, а также, что изрядная

часть предлагаемых ими объяснений не соответствует, по вполне основа-

тельным причинам, той строгой форме, которая предполагается доктриной

"охватывающего закона". Генетические объяснения, не опираясь на сколь-

нибудь явные отсылки к законам, скорее стремятся показать, как нечто

произошло, используя форму исторического повествования (нарратива),

которое рассказывает, каким образом все случилось. Объяснения, в кото-

рых содержаться ссылки на намерения, диспозиции и мотивы деятелей,

также не всегда опираются на законоподобные обобщения. Если послед-

ние и используются для объяснения, то объяснения здесь сводятся к

тривиальным утверждениям типа: если некто имеет основания поступить

определенным образом и при этом обладает намерением или предраспо-

ложением сделать это, существует достаточная вероятность того, что он

или она попытается сделать это. Сие утверждение невозможно анализи-

ровать в качестве причинной взаимосвязи, принимая во внимание, что для

ортодоксальной доктрины причинные взаимосвязи могут существовать

лишь между логически независимыми событиями, но все же оно годится

на роль объяснения.

Одна из модификаций ортодоксальной позиции заслуживает особого

внимания. В своей классической форме она была выдвинута социологом

Дж. Хомансом, а ее самым выдающимся защитником в настоящее время

является У. Рансимен. Идея заключается в перекладывании ответственнос-

ти с социологии на психологию, основанием для чего является утвержде-

ние, что последняя дисциплина служит источником законоподобных обоб-

щений, которые, в терминологии Рансимена, "потребляются" социологией.

Основанное на здравом смысле понимание человеческого поведения, фор-

мализуемое в утверждениях поведенческой психологии, снабжает все про-

чие социальные науки необходимыми объяснительными пропозициями. Мне

эта позиция представляется совершенно неудовлетворительной, так как

она основана на преувеличении научного статуса и диапазона применения

психологических обобщений. МаксВебер был, конечно, прав, настаивая

на том, что объяснения рационального действия не несут в себе ничего

специфически психологического. Впрочем, методологический индивидуа-

лизм Вебера и его устойчивое убеждение в том, что социологические объяс-

нения должны в конечном счете формулироваться в терминах типичных

142

паттернов индивидуального действия, по меньшей мере, настолько же спор-

ны и, на мой взгляд, ошибочны.

Против ортодоксии

Критические атаки на ортодоксальную позицию могут быть разбиты,

очень огрубленно, на четыре типа. Первые три типа критики, которые я

буду именовать идиографическим, герменевтическим и рационалистским,

отрицают обоснованность этой позиции применительно к социологии, тог-

да как четвертый тип - реалистский - утверждает, что ортодоксальная пози-

ция неверна по отношению к науке как целому. Таким образом, реализм

позволяет переформулировать исходный диспут между ортодоксальной док-

триной и ее критиками.

Суть идиографической критики уже обсуждалась применительно к

Риккерту. Она сводится к тому, что "науки о культуре", в риккертовской

терминологии, занимаются не поиском общих законов, а объяснением ин-

дивидуальных явлений. Риккерт подчеркивал также, что понятия "науки

о культуре" и ее противоположности - "генерализующего подхода" есте-

ствознания, следует рассматривать как идеально-типические, тогда как

реальное исследование всегда включает в себя оба подхода, смешанные в

некоторой пропорции. Легко показать, например, что объяснение индиви-

дуального события, скажем, русской революции, неизбежно будет вклю-

чать в себя и ее соотнесение с другими революциями, и обсуждение общих

тенденций социальных процессов, проявляющихся в периоды революци-

онных изменений и за пределами таких периодов. Соотнесение с другими

революциями задано уже самим применением общего термина "револю-

ция" к описанию определенных событий.

Невзирая на вышеприведенные соображения, а также на то обстоя-

тельство, что мало кто из социологов явно принял риккертовский подход

(если таковые вообще существуют), можно, как мне кажется, показать,

что некая существенная часть социологии действительно занимается ин-

дивидуальными случаями. Описание и объяснение таких случаев рассмат-

ривается как обладающее самостоятельной ценностью, совершенно отлич-

ной от ценности одного научного эксперимента среди других экспериментов.

Сравнение и обобщение могут быть значимы, но они возникают из

143

детального понимания отдельных социальных явлений. Эта позиция не

содержит в себе прямых критических аргументов, опровергающих орто-

доксальную доктрину закона-объяснения, но она несколько отодвигает пос-

леднюю на задний план.

Конечно, в антропологии индивидуальное этнографическое исследо-

вание всегда играло решающую роль. В социологии, однако, дело обстоит

намного сложнее. Американские социологи первой половины нашего века

немало говорили о "методе исследования случая" как об одном методе

среди многих. Но за последние двадцать или чуть более лет произошла,

как мне кажется, существенная перемена, выразившаяся различным обра-

зом в возрождении исторической и сравнительной социологии, а также в

возникновении "феноменологической" социологии. Лучше всего это иллю-

стрируют изменения во взгляде на социологическую классику. Тогда как

Парсонс в "Структуре социального действия" (1968) всячески подчерки-

вал конвергенцию "классиков" в направлении общей теории действия, ко-

торую предстояло формализовать (и даже, возможно, проверить), совре-

менные социологи, как мне кажется, скорее смотрят на теории Вебера и

других не столько как на предгорья, отправляясь от которых современная

научная социология достигнет великих вершин знания, сколько как на

попытки, более или менее успешные, создать теории в том же жанре, в

каком могли бы их создавать мы сами. К примеру, веберовские идеальные

типы раньше рассматривались как предварительный набросок к реальной

социологической работе по конструированию шкал, позволяющих изме-

рять переменные; сейчас же они в большей мере воспринимаются так, как

воспринимал их сам Вебер: в качестве вспомогательных средств для кате-

горизации конкретных явлений. При этом подразумевается, что такая ка-

тегоризация нередко является максимумом того, что мы можем достичь в

социологическом теоретизировании.

Идиографическая критика находится в близком сродстве со второй

альтернативой, которую я здесь обозначаю как герменевтическую, или

интерпретативную. Здесь мы вновь имеем дело с давней антипозитивист-

ской традицией, подчеркивающей необходимость рассматривать социальные

явления с точки зрения участвующих в них людей. Детальное изучение

"жизненного мира" действующего по меньшей мере столь же важно, как и

поиск законоподобных регулярностей, а для самых радикальных крити-

ков первое вообще является заменой второго. Среди первых, то есть не

144

столь радикальных герменевтических критиков, мы находим Альфреда

Шюца, который выражал обеспокоенность слишком быстрым переходом

Вебера от субъективности действующих к своим собственным идеаль-

ным типам и подчеркивал, что обобщенные утверждения, скажем, нео-

классической экономики или социологической теории Парсонса должны

соотноситься с конкретным мировосприятием людей, которые непосред-

ственно вовлечены в описываемые этими теориями социальные отноше-

ния. Во втором, более радикальном, лагере самой заметной фигурой был

Питер Уинч, заявивший, что каузальные обобщения по сути иррелевантны

действительной цели социологического исследования, которая состоит в

том, чтобы понять смысл происходящего "изнутри", с точки зрения участ-

ника. Лишь постольку, поскольку мы смогли так понять какую-то"форму

жизни", мы объяснили ее в том единственном смысле, в каком вообще

возможно говорить об объяснении. И если программа, выдвинутая Уин-

чем, предполагает, что эти жизненные формы каким-то образом изолиро-

ваны друг от друга, она может быть дополнена защищаемой Х.-Г. Гадаме-

ром концепцией "слияния горизонтов", присущих различным перспективам,

так что они приобретают некую соотнесенность друг с другом^, однако

при этом не предполагается никакой возможности существования чего-то

похожего на внешнюю перспективу, с точки зрения которой они подводят-

ся под некую совокупность общих объясняющих законов.

Здесь у нас нет необходимости вдаваться в детали этой герменевтичес-

кой традиции. Следует заметить, однако, что для Уинча особое значение

приобретает идея членов общества, следующих правилам. Эти правила,

предписываемые обществом и приобретающие интеллигибельность внутри

свойственной этому обществу системы верований, составляют часть жиз-

ненного мира действующих; они предписывают, как поступать правильно и

как - неправильно. Именно эти правила дают в руки социологу искомые

^В концепции современного классика герменевтической традиции Х.-Г. Гада-

мера предполагается, что затруднение, с которым сталкивается общепринятая

трактовка принципа историзма (исследователь "погружается" в исторический

контекст текста, тогда как его собственный контекст и "историческая обуслов-

ленность" игнорируются), может быть устранено, если герменевтический принцип

потребует сближения и слияния исторических ситуаций ("горизонтов") обоих: и

исследователя, и автора подлежащего истолкованию текста. См.: Гадамер Х.-Г.

Истина и метод: Основы философской герменевтики / Общ. ред. Б.Н. Бессонова.

М.: Прогресс, 1988. Ч. 2. - Прим. пер.

145

регулярности, которые он тщетно пытался обнаружить на уровне эмпири-

ческих генерализаций, основанных на внешнем наблюдении. Простой при-

мер: чтобы понять движение транспорта на перекрестке, нужно уяс-

нить себе совокупность разделяемых водителями правил, состоящих

из формальных систем приоритетов, а также неявных представлений во-

дителей о том, что такое безопасная езда. Конечно, правила могут нару-

шаться, но в той мере, в которой они оказывают существенное влияние на

поведение, последнее может быть понято лишь в соотнесении с ними.

По этому поводу нередко можно было услышать возражения, сводив-

шиеся к тому, что Уинч придает понятию следования правилам больший

вес, чем оно в принципе способно выдержать. Каков, вопрошает А. Макин-

тайр, правильный способ прогуливаться или закуривать сигарету? Но, как

ad nauseam^ показывает нам этнометодология, действительно можно иден-

тифицировать правила, руководящие большей частью повседневной ак-

тивности. Более серьезным, на мой взгляд, является возражение,касающе-

еся неспособности уинчевской программы объяснить нам, почему общество

обладает той системой верований и, следовательно, правилами, которыми

оно действительно обладает. Правила, которым следует священник, слу-

жащий обедню, объясняются римско-католической верой, но это не объяс-

няет, почему некоторые общества, или некоторых индивидов внутри дан-

ного общества, больше привлекает данная система верований, а не какая-то

другая. Конечно, мы можем преуспеть в идентификации системы верова-

ний высшего порядка, делающей католицизм более заслуживающим дове-

рия, чем протестантизм или атеизм, но каковы бы ни были достоинства

такого объяснения, ясно, что понятие следования правилам едва ли будет

играть в нем большую роль.

Возможно, однако, существуют универсальные правила, правила ра-

ционального действия. Здесь мы сталкиваемся с третьей линией оппози-

ции ортодоксальной доктрине закона-объяснения (в звонкой формулиров-

ке Мартина Холлиса: "Рациональное действие объясняет само себя"^).

Иными словами, мы в принципе способны адекватно описать деятеля и его

(ее) обстоятельства таким образом, что определенный способ действий будет

выглядеть правильным. Это дает нам модель автономного действия, в кото-

рой человек, исходя из своей природы и своих обстоятельств, рационально

^До отвращения (лат.). - Прим. пер.

^Hollis М. Models of Man. Cambridge: Cambridge University Press, 1977. P. 77.

146

выбирает способ действий. Самые выразительные иллюстрации этой моде-

ли можно обнаружить в сильно структурированных ситуациях - наподобие

игры в шахматы, - но применимость модели может быть расширена, как,

например, в теории игр и теории принятия решений, до куда более слож-

ных ситуаций. Конечно, открытым остается вопрос о том, в какой мере

люди действуют рационально или автономно в вышеописанном смысле, но

в случаях, когда и если они действуют именно так, мы располагаем такой

концепцией объяснения, которая сохраняет идею необходимости (поскольку

наилучший ход с необходимостью является наилучшим ходом), но прида-

ет общим законам скорее нормативный, чем эмпирический характер.

Но дает ли эта модель какие-то объяснения на самом деле? Даже если

мы примем, в сугубо дискуссионных целях, совокупность в высшей мере

неправдоподобных предположений, например, что люди действительно

поступают рационально большую часть времени, что для деятеля в задан-

ной ситуации обычно существует один наилучший способ действий (или

небольшое количество равно хороших способов), и что деятели и/или

наблюдатели могут без помех определить, действуют ли они этим наилуч-

шим способом, у нас получится, что избранный способ действия определя-

ется не столько его рациональностью, сколько тем фактом, что субъектив-

ные мотивы действия обладали достаточной каузальной силой, чтобы данное

действие произвести. Отсюда следует, что обо всей этой затее можно вы-

нести следующее суждение: теории рационального выбора дают нам лишь

разумные объяснения поступков, логические обоснования^, действенность

которых еще требуется продемонстрировать. Но здесь оказывается, что

рациональность обоснования поступка, если уж какое-то обоснование име-

ло место, становится не так важна. Когда протестанты Макса Вебера пре-

вращают свою озабоченность спасением в некую хозяйственную этику, их

поведение имеет определенный смысл, хотя весьма сомнительно, что нам

захочется назвать его рациональным. Причины этого, помимо всего проче-

го, лежат в том, что в понятие человеческой рациональности мы обычно

включаем некую идею рефлексии, которая предполагает, что мы можем

реконструировать в развернутой форме всю ту последовательность рас-

суждений, которая привела нас к рациональному способу действий (даже

если эта последовательность не рассматривалась столь явно в момент со-

вершения действий). Но веберовские протестанты не могли бы осуществить

^Rationale (англ.) - Прим. пер.

147

означенную рефлексию, не вступая в чудовищный конфликт со своими

формальными теологическими принципами. Другими словами, рациональ-

ная реакция протестантов на их ситуацию, если последняя соответствова-

ла существующим представлениям, требовала бы, чтобы они не подверга-

ли излишне тщательному анализу рациональные обоснования собственных

действий.

Вывод из всего этого, как я полагаю, таков: хотя понятие рациональ-

ного, разумного обоснования действия заслуживает самого пристального

внимания в истории и прочих социальных науках, было бы непродуктив-

ным самоограничением заранее полагать, что рациональное обоснование

будет последовательным или непротиворечивым. И наоборот: нет смысла

ожидать, что действительный поступок будет, по Гегелю, разумным. Как я

подозреваю, для большинства практических социологических объяснений

понятие самообъясняющей рациональности действия сжимается до общего

понятия "следования правилам", обсуждавшегося в предыдущем разделе.

Прежде чем закрыть эту тему, мне следует особо подчеркнуть, что я

вовсе не подразумевал, будто рациональность верований или действий не

имеет никакого отношения к делу социологического объяснения. Последняя

позиция настойчиво утверждалась в истории и социологии науки, в проти-

воположность рационалистским предпосылкам, которые принимались в этой

области прежде. Однако хотя социальные причины истинных верований и

рациональных действий столь же нуждаются в выяснении, сколь и причины

ложных верований и иррациональных действий, остается фактом то обстоя-

тельство, что ложные или противоречивые верования потенциально неус-

тойчивы, что люди при благоприятных обстоятельствах могут осознавать их

ложность и, таким образом, могут оказываться в ситуации необходимости

объяснить, почему они придерживались или продолжают придерживаться

ложных верований. Конечно же, в большинстве случаев системы верований

столь сложны, представляя собой структуры, состоящие из фактуальных

утверждений, оценок, умозрительных определений и т.п., что нелегко вы-

нести суждение относительно их истинности или ложности. И это, несом-

ненно, лишь частный случай общих проблем, стоящих перед рационалист-

скими объяснениями: последние лучше всего работают в искусственно простых

ситуациях, предлагая, чаще всего, не более чем гипотетические модели,

пригодные в лучшем случае для того, чтобы прояснить наше понимание

природы ситуации и альтернативных возможностей действия в ней.

148

Что следует из этих трех типов критики? Это зависит, конечно, от

того, насколько мы готовы их принять, и свою собственную точку зрения

я изложу позднее, после обсуждения реалистской критики. До этого, од-

нако, может оказаться полезным подвести некий предварительный баланс.

Все три типа критики перемещают фокус внимания социальной теории

прочь от ее несколько навязчивого интереса к обобщениям - в сторону

более "традиционного", в определенном смысле, изучения конкретных яв-

лений, под которыми могут подразумеваться и верования, и действия, и

другого рода события. В своей самой сильной формулировке идиографи-

ческая и герменевтическая критика могут отвергать любые общие объясня-

ющие пропозиции, тогда как рационалистская критика допускает послед-

ние, но лишь на периферии, в "социальном контексте" действия. Это

оставляет область "общего" под контролем приверженцев ортодоксальной

методологии, хотя диапазон их притязаний и подвергается некоторому ог-

раничению. Все три вида критики косвенно принимают ортодоксальную

точку зрения, утверждающую, что каузальные отношения должны быть уни-

версальными. Именно этот принцип, в очерченном контексте, является цен-

тральным пунктом реалистской критики, о которой я сейчас и поведу речь.

Реалистская альтернатива?

Реалистские философские доктрины имеют долгую историю, но их

настоящее возрождение приходится на 70-е гг., когда позитивистская ор-

тодоксия стала восприниматься как все более неприемлемая. Некоторое

количество философов, включая такие заметные фигуры, как Ром Харре и

Рой Бхаскар, внесли свой вклад в это течение в области естественных

наук и попытки его расширения на область наук социальных^. Согласно

реалистской концепции, наука включает в себя попытку описать реальные

структуры, сущности и процессы, составляющие универсум и существую-

щие независимо от нашего описания. Для многих реалистов каузальные

утверждения и, следовательно, законы должны анализироваться в тер-

минах тенденций, возникающих из каузальных способностей сущностей,

^См.: Keat R., Urry J. Social Theory as Science. L.: Routledge & Kegan Paul,

1975; Benton T. Philosophical Foundations of Three Sociologies. L.: Routledge

& Kegan Paul, 1977.

149

структур и механизмов. Чтобы проиллюстрировать эту концепцию, мы снова

вернемся к Мольеру и "снотворной силе" опиума. С реалистской точки

зрения, в этом объяснении нет ничего фундаментально ошибочного, если

оно получает нетривиальное наполнение. Для этого нам нужно именно то,

что могут дать такие современные науки, как химия, физиология и фарма-

кология, а именно - анализ химических свойств опиума и его воздействия

на нервную систему. На индивидуальном уровне это воздействие будет,

конечно, варьировать, но его характер останется достаточно общим, для

того чтобы имело смысл говорить о законоподобной тенденции. Реалисты

жертвуют регулярностью в научных законах ради их укоренения в реаль-

ных действующих механизмах, которые могут произвести либо не произ-

вести наблюдаемые результаты. Все это потому, что мир состоит из "от-

крытых систем", в которых в любой данный момент времени задействовано

множество каузальных механизмов. Светильник у меня под потолком,

например, разделяет общую для всех тяжелых объектов тенденцию падать

на землю, однако эта возможность предотвращается с помощью крепежно-

го устройства, фиксирующего светильник под потолком. Но продолжаю-

щееся (я надеюсь) отсутствие каких-либо наблюдаемых движений не озна-

чает, что эти силы и сопротивления не задействованы ежеминутно.

Эмпиристское возражение по поводу такого анализа будет, конечно,

указывать на то, что он включает в себя ссылки на ненаблюдаемые сущно-

сти и, следовательно, выходит за пределы нашего непосредственного опы-

та. Стоит нам это сделать, и путь открыт для любого рода произвольных

утверждений, как в случае, если я стану утверждать, что Господь послал

меня на работу в университет нынче утром, а сейчас отправит меня гото-

вить ужин. Но реалисты подчеркивают, что задача науки как раз и заклю-

чается в том, чтобы демонстрировать существование неочевидных детер-

минант наблюдаемых событий. Наука решает эту задачу либо делая эти

детерминанты наблюдаемыми, либо, что более важно, изолируя их при-

чинные эффекты в эксперименте. Вирусы, например, имели поначалу ста-

тус гипотезы, созданной для объяснения инфекционных процессов, не свя-

занных с бактериями. Сейчас в их существовании никто не сомневается, и

их можно даже наблюдать с помощью электронного микроскопа.

В случае социальных наук одно явное преимущество реализма заклю-

чается, таким образом, в том, что он не настаивает на универсальности об-

щественных законов. Все, что нам нужно, это чтобы они репрезентировали

150

узнаваемые тенденции. Следующее преимущество заключается в том, что

реализм устанавливает более тесную взаимосвязь между причинностью в

природном мире и человеческой деятельностью. Потому что среди вещей,

обладающих возможностями и наклонностями, есть, разумеется, и челове-

ческие существа, решившие использовать свои возможности определенны-

ми способами. С другой стороны, конечно, намного сложнее точно опреде-

лить сущности, используемые в социальных объяснениях, и в этом смысле

страх перед сползанием в метафизику здесь куда более обоснован. Бессоз-

нательное Фрейда, например, если оно существует, являет собой превос-

ходный пример реальной структуры, производящей широкий диапазон

наблюдаемых эффектов: от оговорок через сновидения к неврозам. Но

нельзя найти никакого удовлетворительного способа определить, существует

ли оно, свидетельством чему являются нескончаемые и лишенные всякой

логики битвы между фрейдистами и и антифрейдистами.

Позволю себе рассмотреть затронутый вопрос более детально. Как мы

только что видели, реалистское объяснение законов опирается скорее на

производящие механизмы, а не на регулярности. "Ссылка на закон пред-

полагает утверждение о том, что задействованы некие механизмы, не гово-

рящие, однако, об условиях, при которых эти механизмы работают, и,

следовательно, о конкретном результате, имеющем место в каждом част-

ном случае"^. Иными словами, альтернативная точка зрения, которая рас-

сматривает постоянную смежность событий как необходимое, или необхо-

димое и достаточное, условие для формулировки законоподобных суждений,

путает законы с их следствиями - следствиями, имеющими место в доволь-

но специальных условиях, когда действию закона не препятствуют ника-

кие противоположные или усложняющие тенденции, то есть когда закон

действует в "закрытой системе". Именно поэтому эксперименты в есте-

ственных науках происходят в форме создания закрытых систем, напри-

мер, создания вакуума для устранения эффектов влияния атмосферы на

изучаемые процессы.

Закрытые системы, таким образом, позволяют однозначно идентифи-

цировать специфические причинные механизмы и эффекты их взаимодей-

ствия. В результате, они создают возможность точных предсказаний. Нет

нужды обсуждать здесь подробности, поскольку ясно, что в области обще-

ственных наук закрытых систем не существует. Следовательно, невозможно

^Bhaskar R.A. Realist Theory of Science, 2nd ed. Brighton: Harvester, 1978.

P. 95.

151

ожидать от этих наук чего-то большего, чем в высшей мере условные и

неточные предсказания относительно изучаемого ими предмета. Это объяс-

няет,почему социологи смогли извлечь столь мало пользы из ортодоксаль-

ной доктрины закона-объяснения, утверждавшей полную симметрию меж-

ду объяснением и предсказанием, причем последняя выводилась из того,

что и объяснение, и предсказание основаны на общем охватывающем зако-

не. Забудем, однако, на время о предсказаниях, и вглядимся пристальнее

в объяснение. Здесь, возможно, полезным будет анализ взаимоотношений

между социальной наукой и метеорологией. Прогнозы погоды, подобно

социальным прогнозам, не вполне надежны. Причина этого проясняется

при проведении различий между закрытыми и открытыми системами: по-

годные системы, особенно в областях вроде Британских островов, крайне

сложны и непредсказуемы. Но метеорология основана на совокупности

очень изощренных и точных физических законов, и при всех сложностях

с предсказанием, она может дать исчерпывающе полное и удовлетвори-

тельное объяснение картины погоды после того, как события произошли.

Трагедия метеоролога, разумеется, состоит в том, что такие объяснения не

представляют для нас особого интереса.

Однако в случае социальных наук трудно добиться сходной степени

определенности в объяснении или даже просто в идентификации элемен-

тов возможного объяснения. Другими словами, ключевой является не про-

блема методологии, а проблема онтологии: социологи не могут достичь

согласия относительно того, из каких сущностей, элементарных объектов

состоит социальный мир и как они соотносятся друг с другом. Естествен-

ные науки, конечно, тоже не имеют абсолютно устоявшегося списка объек-

тов, но в этом случае споры чаще касаются существования какого-то кон-

кретного объекта, например, "новой" элементарной частицы. Но даже самые

драматичные открытия ядерной физики едва ли изменят наши объяснения

того, что происходит на макроскопическом уровне, скажем, на уровне хи-

мической реакции в пробирке, хотя они могут заставить нас переформули-

ровать наше объяснение тех физических процессов, которые лежат в осно-

ве химических изменений.

В социальных науках все элементарные объекты в принципе могут

быть оспорены в любой данный момент времени. Понятие класса - хоро-

ший тому пример. Одно из самых фундаментальных понятий марксистской

и немарксистской социальной теории некоторыми теоретиками полностью

152

отвергается, те же, кто принимают его, определяют само понятие ради-

кально иным способом. В примере с бессознательным, который обсуж-

дался выше, снова имеют место внутренние разногласия относительно

его природы и проявлений и внешний диспут о том, существует ли оно

вообще.

Урок здесь, как я полагаю, заключается в том, что социальные теоретики

должны избегать ловушки, обозначенной А.Н. Уайтхедом как "ошибка сме-

щенной конкретности". Мы очень быстро усваиваем, что социальный класс -

например, французскую мелкую буржуазию, - нельзя наблюдать непос-

редственно, как, скажем, школьный класс. И дело здесь не в том, что он

слишком велик для прямого наблюдения. Диапазон этого понятия не за-

дан точно, как бы мы ни старались конкретизировать его, в том же смысле,

в каком число людей, имеющих французское удостоверение личности, яв-

ляется определенной, хотя и неизвестной величиной. "Французская мел-

кая буржуазия" - это термин теории, введенный потому, что он позволяет

значимым с причинной точки зрения образом отделить множество людей,

имеющих определенные и отличные от других условия жизни, от членов

других классов.

Отсылка к причинности и, следовательно, к объяснению здесь прин-

ципиально важна. Мы демонстрируем существование объектов либо с по-

мощью наблюдения (прямого или косвенного), либо с помощью процесса

логического вывода, который иногда называют ретродикцией^. Здесь

доказательство принимает следующую базисную форму:

1) Произошло, существует B.

2) A, если бы оно существовало, объяснило бы B посредством како-

го-то уже известного или правдоподобно предполагаемого механизма M.

3) Насколько нам известно, не существует правдоподобных альтер-

натив A.

4) Следовательно, A, вероятно, послужило причиной B.

Именно так, в основных чертах, были открыты вирусы. Сначала их

существование было постулировано на основании каузального критерия

и лишь затем доказано посредством наблюдения.

^Под ретродикцией понимают "предсказание задним числом", post factum

(англ. retrodiction в противовес prediction, предсказанию). Большинство логи-

ков и философов науки не принимают схему ретродикции из-за трудностей, свя-

занных с концепцией контрфактуальных условий (см. примечание к статье Ма-

кинтайра на с. 123). - Прим. пер.

153

Я надеюсь, что дальнейшее изложение сделает ясным, почему не сто-

ит ожидать подобной степени точности в социальных науках. Во-первых,

как мы уже видели, в социальных науках сущности, схватываемые основ-

ными понятиями, не являются наблюдаемыми; эти понятия с необходимо-

стью теоретичны. Однако они теоретичны еще и в другом, более важном,

смысле: схватываемые ими сущности - это сущности второго порядка. Это

те структуры, которые управляют человеческой деятельностью и, в свою

очередь, воспроизводятся действиями людей. В этом неоспоримый остаток

истин социологического индивидуализма: тезис о том, что конечными объек-

тами изучения в социальных науках являются индивиды и их действия.

Но этот тезис, как будет вскоре показано, нуждается в очень существен-

ных поправках. Прежде, однако, я должен уточнить, что я подразумеваю

под реалистским объяснением в социальных науках.

Полезным является различение между реализмом относительно науч-

ных теорий и реализмом относительно сущностей^. Для первого тезиса

наиболее адекватной является следующая формулировка: теории - это по-

пытки описать и объяснить реальность, существующую независимо от них,

и успешность такой попытки определяет оценку теории. Если сформули-

ровать это несколько огрубленно: истинные теории утверждают именно

то, что и имеет место на самом деле. Реализм относительно сущностей

просто утверждает, что некоторая вещь (вещи) существует (-ют). В боль-

шинстве случаев оба реализма принимаются одновременно: теории утвер-

ждают или предполагают существование объектов. И наоборот, многие

объекты известны только из одной или нескольких теорий. Часто, однако,

ведущую роль играет один из реализмов. Мы можем быть сильно привер-

жены какой-то теории и все же сомневаться в существовании предполага-

емых ею объектов. Это нередко случается в физике. Случается и обратная

ситуация: мы можем неколебимо верить в существование некой сущности,

но сомневаться в том, как следует описывать ее природу в теории.

Сейчас я хочу доказать, что сущности, обозначаемые объяснительны-

ми понятиями социальных наук (класс, идеология, эксплуатация, соци-

альная структура и т.п.) вдвойне относятся к первой категории. Иными

словами, термины не имеют никакого прямого референта вне зависимости

от теорий или теории,использующих эти термины. Усложняющая дело

^Hacking J. Representing and Intervening. Cambridge: Cambridge University

Press. 1983. P. 27.

154

особенность социальной теории заключается в том, что она куда более

прямо и тесно связана с обыденными, "народными", основанными на здра-

вом смысле теориями, чем продвинутое теоретизирование в естественных

науках. Как справедливо подчеркивали социологи, подобные Зиммелю и

Шюцу, теоретические конструкты социальных наук - это конструкты вто-

рого порядка, основанные на конструктах, задействованных в самой соци-

альной жизни. Человеческие особи - это мыслящие животные; существова-

ние взаимоотношений между ними предполагает, что они обладают какой-то

концепцией этих отношений. Даже бихевиористские теории не столько

отрицают это, сколько отметают в сторону, как не имеющее отношения к

делу обстоятельство ( ценой невозможности дать согласованное объясне-

ние использования, к примеру, языка). Понятия социальной теории, та-

ким образом, теоретичны на двух уровнях: во-первых, подобно понятиям

естественных наук, на уровне научной практики, и, во-вторых, на уровне

собственных теорий действующих относительно того, что они делают.

Различение теоретических и обсервационных терминов, понятий, сущ-

ностей и т.п. служило фетишем эмпиристских философий науки, и в мои

намерения не входит увековечивать этот фетишизм. С точки зрения реали-

стов, эмпиризм ошибался, пытаясь найти чистый язык наблюдения и отно-

сясь подозрительно ко всем ненаблюдаемым, "теоретическим" сущностям.

Но принятие реалистской философии науки не подразумевает реализма

относительно любой конкретной сущности внутри науки. И в социальных

науках реалистская концепция теории должна принять во внимание осо-

бый способ существования социальных фактов, их онтологическую зави-

симость от человеческих действий и от представлений людей о том, как

они действуют. Это означает, что понимание формы жизни должно занять

место операций эксперимента и измерения, делающих досягаемыми для

нас те сущности, которые описывают науки естественные. Вывод здесь

таков: реалистская концепция теории в социальных науках не может опи-

раться на примитивный реализм, касающийся определенных сущностей.

Она должна основываться на тех возможностях объяснения, которые при-

сущи самим теориям.

Некоторые авторы развивают этот тезис значительно дальше, выхо-

дя за пределы того, с чем я готов согласиться. Пьер Бурдье, например,

доказывает, что любое "научное исследование" должно предваряться риту-

альным уточнением: "Все происходит так, как если бы..."^. С довольно

^Bourdieu P. Outline of a Theory of Practice. Cambridge: Cambridge University

Press, 1977. P. 209 (n. 49).

155

отличных от Бурдье позиций критической теории Норман Стокман атаку-

ет "...реалистское предположение о том, что теоретические понятия обще-

ственных наук соотнесены с "объектами теории" тем же способом, что и

понятия естественных наук. Но рефлексивность обыденного языка, с ко-

торым неразрывно связаны понятия социальных наук, делает невозмож-

ной формулировку общепризнанных и дающих возможность однозначной

демонстрации критериев для определения референтов теоретических по-

нятий"^.

Не углубляясь в детали, с моей точки зрения, упомянутые авторы

преувеличивают существующие различия. Раз уж мы признали особый

характер теоретизирования в социальных науках, ничто теперь не мешает

нам увидеть, что они, в конце концов, смогли разработать некоторое коли-

чество теоретических и объяснительных конструкций, которые обладают

значительной ценностью, будучи основаны на пусть и предварительном,

но вполне широком по масштабу обобщений понимании социальных струк-

тур и механизмов. Это можно проиллюстрировать в терминах реалистско-

го понятия каузальных возможностей: многие имеющиеся у людей воз-

можности причинного влияния на события поддаются пониманию лишь в

контексте социальных структур, в которых люди участвуют. Я могу без

всякой посторонней помощи дотронуться до кончика собственного носа,

но мне не удастся в одиночку сделать телефонный звонок, выдать чек,

присвоить ученую степень или объявить войну. Аналогичным образом,

мотивы, по которым я выписываю чек, отличны от мотивов существования

банковской системы.

Позвольте мне несколько конкретизировать эту концепцию посред-

ством критического анализа редукционистской программы, известной как

"методологический индивидуализм". Эта программа утверждает, что наи-

более фундаментальные, "исходные" социологические объяснения долж-

ны формулироваться в терминах индивидуального действия. Этот прин-

цип, как мы уже видели, играет существенную роль в микроэкономической

теории, в веберовской социологии и в более недавних феноменологической

и этнометодологической исследовательских программах в области социоло-

гии и социальной психологии. По сути, все эти программы смешивают

^Stockman N. Antipositivist Theories of Sciences. Dordrecht: Reidel,1983.

P. 217.

156

один аспект сложного процесса с процессом в целом. Курс обмена валют в

рыночной системе, где разрешены его колебания, есть результат множе-

ства индивидуальных трансакций, в которые вовлечены разнообразные

деятели-акторы - от частных лиц до центральных банков. Сейчас пред-

ставляется тривиально истинным то обстоятельство, что действия, скажем,

Английского банка, покупающего фунты стерлингов в целях поддержа-

ния курса, осуществляются каким-то уполномоченным индивидом, по-

сылающим телекс или делающим телефонный звонок, но все это не имеет

никакого практического значения для объяснения действий Банка. Только

фетишизация непосредственно наблюдаемого могла бы заставить нас утвер-

ждать, что "именно здесь (в поступках индивида) реализуется социальное

действие".

Самыми интересными действительно являются случаи, когда мы стал-

киваемся с необходимостью "развернуть" сложное социальное действие и

проанализировать решения индивидуальных деятелей. Рассмотрим, напри-

мер, случай классовой, этнической или половой дискриминации в сфере

занятости. Если уж мы обнаружили резкие диспропорции в представлен-

ности женщин или этнических меньшинств на некоторых рабочих местах,

мы захотим узнать, как осуществляется процесс дискриминации. И снова

тривиально верным будет утверждение, что он происходит в форме приня-

тия работодателями решений о найме либо отказе нанимать конкретных

индивидов (или категории индивидов). Однако то, в какой мере такие

решения объясняют процесс дискриминации, будет решающим образом

зависеть от другой особенности ситуации, а именно - осуществляют ли

работодатели дискриминацию ad hoc или из принципа применительно к

кандидатам с одинаковой квалификацией (и в последнем случае, основы-

вают ли они этот принцип на собственных предрассудках или предрассуд-

ках, которые они приписывают своим сотрудникам, покупателям и т.п.);

либо же общественное распределение квалификационных ресурсов тако-

во, что оно мало отличается от результатов прямого выбора между равно-

квалифицированными представителями среднего класса и рабочих, чер-

ными и белыми, кандидатами мужского и женского пола. В последней

ситуации объяснение наблюдаемых диспропорций потребует еще более

углубленного анализа, учитывающего структуру образовательной систе-

мы и т.д. Иначе говоря, оправданность преимущественного интереса к

индивидуальным действиям и решениям будет зависеть от структурных

157

особенностей ситуации. Разумеется, она будет зависеть также от природы

нашего интеллектуального интереса: некоторые социологи интересуются

преимущественно микропроцессами- и в общем, и в частном случае, - тог-

да как другие заинтересованы в макроисследованиях. Следует, однако,

совершенно ясно заявить, что здесь нет никаких оснований для того, что-

бы раз и навсегда избрать либо микро-, либо макроподход.

Этот же аргумент, касающийся уровня, на котором дается объяснение,

применим и к "классическому диспуту" между поборниками "объяснения"

или "понимания". Поиск естественнонаучных законов, управляющих жиз-

нью общества, подвергнутый формализации в ортодоксальной доктрине

закона-объяснения, вынуждал социологию и другие общественные науки

стремиться к нереалистическому идеалу социальной теории и объяснения.

Принимая его, социологи неверно трактовали свою собственную практику

и классическую социологическую теорию. С другой стороны, ортодоксаль-

ная доктрина породила оппозиционное движение, столь же одностороннее

в своей привязанности к альтернативам идиографического объяснения, по-

нимания и описания. Отказавшись от ортодоксии, мы можем прийти к бо-

лее адекватному осознанию того места, которое могли бы занять в социоло-

гии и других науках об обществе описание, герменевтическое понимание, а

также объяснение.

158

Р. Рорти

Метод, общественные науки и общественные надежды^

I. Наука без метода

Галилей и его последователи совершили открытие, получившее мно-

жество подтверждений в дальнейшем: вы делаете значительно лучшие пред-

сказания, если думаете о вещах как о массах частиц, вслепую сталкиваю-

щихся друг с другом, чем если размышляете о них в аристотелевском духе

- анимистическом, телеологическом и антропоморфическом. Они обнару-

жили также, что вы приобретаете куда большую власть над вселенной,

думая о ней как бесконечной, холодной и некомфортной, нежели воспри-

нимая ее как конечную, по-домашнему уютную, построенную по плану и

соотнесенную с заботами человеческими. Наконец, они открыли, что если

вы рассматриваете планеты, или метательные снаряды, или корпускулы в

качестве материальных точек, то посредством поиска точных и простых

математических соотношений вы можете получить точные и простые пред-

сказывающие законы. Перечисленные открытия лежат в основании совре-

менной технологической цивилизации. Наша благодарность за них не мо-

жет быть чрезмерной. Однако они - да позволят нам сказать Декарт и

Кант - не ведут ни к какой эпистемологической морали. Они ничего не

говорят нам о сути науки или рациональности. В частности, они не явля-

ются результатом или примером использования чего-то под названием "на-

учный метод".

Традиция, которую мы именуем "философией Нового времени", зада-

валась вопросами: "Как получилось, что наука добилась столь больших

успехов? В чем секрет этих успехов?". Разнообразные плохие ответы на

эти плохие вопросы так или иначе варьировали одну очаровательную, но

совершенно несостоятельную метафору, а именно - Новая Наука открыла

язык, на котором говорит сама природа. Когда Галилей говорил, что

^Rorty Richard. Method, Social Science and Social Hopes // Consequences of

Pragmatism (Essays: 1972 - 1980), Ch. 11. Hassocks: Harvester Press.

P. 191 - 210. Печатается в сокращении. (Перевод с английского И.Ф. Девятко)

159

Книга Природы написана на языке математики, он подразумевал, что его

новый, редукционистский математический словарь не просто оказался ра-

ботающим, а оказался работающим, потому что вещи таковы на самом

деле. Он подразумевал, что словарь работает из-за того, что подходит ко

вселенной, как ключ подходит к замку. С тех самых пор философы долго

и безуспешно пытаются придать какой-то смысл этим понятиям - "работа-

ющий потому что" и "вещи как они есть на самом деле".

Декарт разъяснил эти понятия в терминах естественной ясности и от-

четливости Галилеевых идей - идей, которые по каким-то причинам глу-

пейшим образом упустил из виду Аристотель. Локк, неприятно поражен-

ный неотчетливостью понятия "ясности", думал, что дело пойдет лучше,

если использовать программу редукции сложных идей к простым. Дабы

приспособить эту программу к требованиям современной ему науки, он

ввел ad hoc различение между теми идеями, которые похожи на свой объект,

и идеями, которые непохожи. Это различение носило столь сомнительный

характер, что привело - через Беркли и Юма - к вызванному скорее безна-

дежностью ситуации предложению Канта считать, что ключ работает толь-

ко потому, что мы, сами того не зная, располагаем замком, сконструиро-

ванным специально под этот ключ.Рассматривая предложение Канта

ретроспективно, мы неизбежно приходим к выводу, что оно выдавало с

головой весь план. Ведь кантовский трансцендентальный идеализм поти-

хоньку приоткрывал черный ход для всех тех телеологических, анимисти-

ческих, аристотелевских понятий, которые интеллектуалы изгоняли из

страха выглядеть старомодными. Наследовавшие Канту спекулятивные

идеалисты забросили идею обнаружения секретов природы. Взамен они

приняли идею создания миров посредством создания новых словарей -

идею, получившую отклик в нашем веке в трудах философов -"диссиден-

тов", подобных Кассиреру и Гудмену^.

^Э. Кассирер (1874 - 1945) - ведущий представитель Марбургской школы нео-

кантианства, разработавший оригинальную "философию культуры", в которой

постулируется существование единого "мира культуры", созидаемого "символи-

ческими функциями" ( конститутивными принципами, определяемыми челове-

ческими ценностями и сходными с кантовскими идеями практического разума).

Н. Гудмен (р. 1906) - представитель аналитической философии, создатель "кон-

структивного номинализма", в котором на основании внелогических исходных

терминов (прежде всего, элементарных чувственных качеств) разрабатывается

160

Стремясь избежать так называемых "крайностей немецкого идеализ-

ма", множество философов, грубо классифицируемых как "позитивисты",

потратили последнюю сотню лет на попытку изолировать науку от не-

науки с помощью понятий "объективности", "строгости", "метода" и тому

подобных. Они занимались этим, так как считали, что идея объяснения

успехов науки в терминах открытия Языка Самой Природы должна быть в

каком-то смысле верна - даже если метафора несостоятельна, даже если

ни реализм, ни идеализм не могут объяснить, в чем же собственно состоит

воображаемое "соответствие" между языком природы и используемым в

конкретный момент научным жаргоном. Лишь немногие мыслители выска-

зывали предположение, что наука, возможно, не располагает секретом

успеха, что не существует метафизического, эпистемологического или

трансцендентального объяснения того, почему словарь Галилея до сих пор

столь хорошо работал. Лишь немногие пожелали отказаться от представ-

лений о том, что "разум", или "рассудок", имеет собственную природу,

открытие которой может дать нам "метод", и что следование этому методу

позволит нам проникнуть за поверхность явлений и увидеть природу "в ее

собственных выражениях"^.

Значение Куна, на мой взгляд, заключается в том, что, подобно Дьюи,

он был в числе этих немногих. Кун и Дьюи предложили нам отказаться от

представления о научном путешествии к цели, именуемой "соответствие с

реальностью", и ограничиться только лишь высказываниями о том, что

данный словарь работает для данной цели лучше, чем другой словарь.

Приняв предложение, мы избавимся от склонности спрашивать: "Какой

метод используют ученые?". Или, точнее говоря, мы придем к заключе-

нию, что в пределах того, что Кун называет "нормальной наукой" - т.е.

деятельности по решению задач, - они используют те же банальные и оче-

видные методы, которые мы все применяем в своей повседневной жизнеде-

ятельности. Они сравнивают примеры с критериями, они замазывают контр-

примеры, чтобы избежать необходимости придумывать новые модели,

они пробуют наудачу разные догадки, сформулированные на существую-

щем в данный момент жаргоне, надеясь наткнуться на что-нибудь, что

язык конструктивной системы, позволяющий выразить и факты "картины мира",

и научные законы без обращения к общим понятиям ("универсалиям" схолас-

тов) - Прим. пер.

^Подробнее я обсуждаю это в "Ответе Дрейфусу и Тейлору" (Review of

Metaphysics, XXIV. 1980. P. 39 - 46), а также в последующей дискуссии

(P. 47 - 55).

161

позволит охватить объяснением те контрпримеры, которые не удалось за-

мазать. Мы больше не будем думать, что есть или может быть найден

эпистемологически значимый ответ на вопрос: "Что Галилей делал пра-

вильно, а Аристотель неправильно?", подобно тому, как мы не ждем по-

добного ответа на вопросы: "Что Платон делал правильно, а Ксенофонт -

нет?" или "Что Мирабо делал правильно, а Луи XVI неправильно?". Мы

скажем просто, что Галилею пришла в голову хорошая идея, а Аристотелю

- не столь хорошая, что Галилей использовал терминологию, которая ока-

залась полезной, тогда как Аристотель - нет. Терминология Галилея была

единственным секретом, который у него был. Он не выбирал ее по причи-

не "ясности", или "естественности", или "простоты". Ему просто повезло.

<...>

Если кто-то принимает, подобно мне, ту точку зрения, что традицион-

ные идеи "абсолютной ("объективной") концепции реальности" и "науч-

ного метода" не обладают ни ясностью, ни полезностью, он неизбежно

придет к тому, что два взаимосвязанных вопроса - "Каким должен быть

метод социальных наук?" и "Каковы критерии объективной теории мора-

ли?" - плохо поставлены. В оставшейся части статьи я хотел бы подробно

обосновать, почему я считаю эти вопросы плохими и рекомендую придер-

живаться того подхода к социальным наукам и морали, который был пред-

ложен Джоном Дьюи^ и подчеркивает скорее проблему полезности нарра-

тивов и словарей, чем проблему объективности законов и теорий.

II. "Свободная-от-оценок" наука об обществе и "герменев-

тическая" социальная наука

Представление о том, что изучение человека и общества является "на-

учным" лишь тогда, когда сохраняет верность галилеевской модели - т.е.

использует "ценностно-нейтральные", сугубо дескриптивные выражения

для формулировки предсказаний и обобщений, оставляя их оценку "поли-

тиканам", - недавно породило реакцию протеста. Это привело к возрожде-

нию дильтеевской идеи: "научное" понимание людей требует применения

^Речь идет о самой влиятельной философской версии прагматизма - инстру-

ментализме Дж. Дьюи (см. также отрывок из книги А. Каплана, помещенный в

настоящем издании) - Прим. пер.

162

нe-галилеевских, "герменевтических" методов. С предлагаемой мною точ-

ки зрения сама идея "научности" или выбора между "методами" выглядит

результатом путаницы. Отсюда вопрос о том, должны ли представители

общественных наук стремиться к ценностной нейтральности в духе Гали-

лея, либо же им стоит попробовать что-нибудь более уютное, аристотелев-

ское и "мягкое" - особый "метод гуманитарных наук" - кажется мне вводя-

щим в заблуждение.

Одной из причин возникновения спора стало все более ясное осозна-

ние того обстоятельства, что какие бы термины ни использовались для

описания людей, они становятся оценочными терминами. Предложение

отделять "оценочные" термины в языке и использовать их отсутствие в

качестве критерия "научного" характера какой-либо дисциплины или тео-

рии невыполнимо. Попросту не существует способа предотвратить "оце-

ночное" использование любого термина. Если вы спросите кого-нибудь,

использует ли он термины "репрессия", "примитивный" или "рабочий класс"

нормативно или дескриптивно, он сможет дать ответ лишь применительно

к конкретному высказыванию, сделанному в конкретной ситуации. Но

спросите того же человека, использует ли он данные термины только в

описательных целях, или же для моральной рефлексии, в ответ вы почти

всегда услышите: "и то, и другое". Более того, и это решающее соображе-

ние, если ответ не таков, вы просто имеете дело с термином, который будет

не слишком полезен в социальных науках. Предсказания не принесут боль-

шой пользы в "практической политике", если они не сформулированы в тех

терминах, в которых может быть сформулирована сама политика.

Предположим, мы рисуем образ "свободного-от-оценок" специалиста

в области социальных наук, который приближается к линии, разделяю-

щей "факт" и "ценность", и вручает свои предсказания разработчикам

политических решений, живущим по другую сторону границы. Эти пред-

сказания не принесут большой пользы, если не содержат тех выражений,

которые разработчики политических решений употребляют в своем кругу.

По-видимому, разработчикам политических решений понравились бы

богатые, сочные предсказания типа: "Обобществление тяжелой промыш-

ленности приведет (или не приведет) к снижению уровня жизни", или

"С распространением всеобщей грамотности на выборные должности все

чаще (или все реже) будут избирать честных людей". Если же они по-

лучают предсказания, сформулированные на стерильном жаргоне "коли-

163

чественных" общественных наук ("максимизирует удовлетворенность",

"усиливает конфликт" и т.п.), то они либо игнорируют такие предсказа-

ния, либо - что опаснее - начинают использовать этот жаргон, рассуждая

на темы морали. Тягу к некой новой, "интерпретативной" науке, на мой

взгляд, можно лучше всего понять как реакцию на искушение формулиро-

вать социальную политику в терминах настолько сухих, что их вообще

трудно рассматривать в качестве "моральных" - терминах, без труда обна-

руживающих свою дефинитивную связь с понятиями "боли", "удоволь-

ствия" и "власти".

Расхождения между теми, кто стремится к "объективной", "ценност-

но-нейтральной", "подлинно научной" социальной науке, и теми, кто по-

лагает, что последнюю нужно заменить чем-нибудь более "герменевтичес-

ким", ошибочно описываются как спор о "методе". Всякий спор о методе

предполагает, что существует общая цель, а разногласия касаются лишь

способов ее достижения. Однако в нашем случае две стороны спорят не о

том, как получить более точные предсказания, или что произойдет, если

определенная политика получит практическое воплощение. Ни одна из

сторон до сих пор не добилась сколь-нибудь впечатляющих успехов в та-

кого рода попытках предсказывать ход событий, и если кому-нибудь вдруг

удастся найти способ это делать, обе стороны с превеликим энтузиазмом

позаимствуют новую стратегию. Несколько лучшее, но все еще неточное

представление о сути спора можно получить, если рассматривать его как

противостояние двух конкурирующих целей социального исследования -

"объяснения" и "понимания". В сравнительно недавних публикациях это

противопоставление рассматривается в свете другого противопоставления:

между определенным научным жаргоном, позволяющим осуществлять обоб-

щения в галилеевском духе (и находить примеры, подтверждающие или

опровергающие эти обобщения, следуя сформулированным Гемпелем пра-

вилам), и жаргоном другого рода, жертвующим возможностью обобщать

ради возможности описывать события и поступки с помощью того же сло-

варя, который используется в их оценке (словаря, который огрублено можно

обозначить как "телеологический").

Это противопоставление вполне реально. Но это не тот спор, который

можно разрешить. Это различие, с которым приходится жить. Идея, будто

понимание и объяснение представляют собой взаимоисключающие способы

заниматься социальными науками, столь же неверна, как и представление о

164

том, что микроскопические и макроскопические описания - это взаимоиск-

лючающие способы заниматься биологией. Если вы работаете с бактерия-

ми или коровами, в огромном множестве случаев вам понадобятся их био-

логические описания. Однако для столь же большого числа задач

биохимические описания окажутся лишь досадной помехой. Сходным же

образом, имея дело с человеческими существами, вы сможете чрезвычайно

успешно использовать их описания в безоценочных, "нечеловеческих" тер-

минах для множества различных целей, но в других целях - например,

для рассмотрения людей как своих сограждан в обществе, - такие описа-

ния будут бесполезны. "Объяснение" - это просто такое понимание, к ко-

торому мы стремимся в целях предсказания и контроля. Оно отнюдь не

противостоит чему-то, называемому "пониманием", как абстрактное про-

тивостоит конкретному, или искусственное - естественному, или "репрес-

сивное" - "освободительному". Утверждение о том, что нечто может быть

лучше "понято" при использовании одного, а не другого словаря - это

всегда эллиптический пропуск само собой разумеющегося утверждения о

том, что описание в предпочитаемом словаре полезнее для конкретной цели.

Если целью является предсказание, мы захотим использовать один сло-

варь. Если речь идет об оценке - мы используем другого рода словарь

либо попытаемся уклониться от его использования. (Так, например, при

оценке точности артиллерийского огня прекрасно подойдет словарь бал-

листики, а при оценке характера человека окажется совершенно неуместен

словарь стимулов и реакций.)

Подводя итог этим рассуждениям, можно сказать, что существует два

различающихся требования к словарю социальных наук:

(1) Этот словарь должен содержать такие описания ситуаций, кото-

рые дают возможность их предсказания и контроля над ними;

(2) Этот словарь должен быть полезен при принятии решения о том,

что следует делать.

"Свободная-от-оценки" социальная наука предположила, что жидкий

"бихевиористский" словарь соответствует первому из требований. Это пред-

положение не слишком-то и оправдалось: последние пятьдесят лет исследо-

ваний в области социальных наук не привели к существенному увеличению

Нашей способности делать предсказания. Но даже если бы дело обстояло

иначе и мы преуспели в предсказаниях, это не обязательно привело бы к

выполнению второго требования. Это не обязательно было бы полезно для

165

ответа на вопрос о том, что следует делать. Диспут между поклонниками

ценностной нейтральности и поклонниками герменевтики основан на приня-

тии в качестве само собой разумеющегося предположения о том, что удов-

летворить одно из этих требований невозможно, не удовлетворив другое.

Друзья герменевтики протестовали против применения бихевиористского

языка для "понимания" людей, имея в виду, что он не может ухватить

смысл того, что люди делают "на самом деле". Но это лишь ошибочный

способ сказать, что бихевиористский словарь мало подходит для мораль-

ных размышлений. И наоборот, друзья "свободы от оценок", непоколебимо

уверенные в том, что как только общественные науки найдут своего Галилея

(о котором каким-то образом заранее известно, что он будет бихевиорис-

том), первое требование будет удовлетворено, доказывали, что наш долг

заключается в том, чтобы начать делать предсказания в соответствующих

сухих терминах, предоставив нашей "этике" возможность стать "объектив-

ной" и "научно обоснованной". Ведь только в этом случае мы сможем из-

влечь максимальную пользу из всех тех чудесных предсказаний, которыми

мы вскоре будем располагать. Обе стороны совершали одну и ту же ошиб-

ку, полагая, что существует какая-то внутренняя взаимосвязь между пер-

вым и вторым требованиями. Ошибка полагать, что, зная каким должно

быть честное и уважительное обращение с личностью или с обществом, мы

таким образом знаем как предсказывать и контролировать личность или

общество. Но также ошибочно полагать, что наша способность предсказы-

вать и контролировать непременно поможет в таком обращении.

Утверждения о том, что лишь определенный словарь подходит для

изучения людей или человеческого общества, что лишь этот словарь по-

зволяет "понимать" их - это новое воплощение восходящего к семнадцато-

му веку мифа о Языке Самой Природы. Если, вслед за Дьюи, мы рассмат-

риваем словари как инструменты для работы с вещами, а не репрезентации

внутренне присущей вещам природы, нам не придет в голову, что "объяс-

нению" и "пониманию" присуща внутренняя взаимосвязь, или внутренняя

противоположность: нет никакой необходимой связи или противополож-

ности между способностью предсказывать или контролировать поведение

определенного рода людей и способностью воспринимать их как своих

полноправных сограждан. А значит, мы не станем думать, что существуют

два "метода": один - для объяснения поведения какого-то человека, а дру-

гой - для понимания его природы.

166

III. Эпистемическая и моральная привилегии

Современные попытки превратить социальные науки скорее в "герме-

невтические", чем галилеевские, имеют вполне внятный (и соответствую-

щий точке зрения Дьюи) смысл, если они основаны на следующей посыл-

ке: и нарративы, и законы, и описания в других терминах, и предсказания

служат полезной цели, помогая нам решать насущные проблемы общества.

В такой трактовке эти попытки представляют собой плодотворный протест

против позиции старомодных, "бихевиористски" ориентированных ученых,

которых беспокоит, достаточно ли они "научны". Но этот протест заходит

чрезмерно далеко, когда он дорастает до философских высот и начинает

проводить принципиальное различение между человеческим и природным,

утверждая что следствием онтологических различий должны стать разли-

чия методологические. Таким образом, когда утверждают, к примеру, что

"интерпретация начинается с постулирования того, что паутина значений

конституирует человеческое существование"^, предполагается, что окаме-

нелости (к примеру) можно конституировать без паутины значений. Но

едва релевантный смысл "конституирования" (constitution) начинают от-

делять от физического смысла ("построение, складывание") - как во фра-

зе "дом построен из кирпичей", - утверждение, что "X конституирует Y"

сводится к утверждению, что вы не можете знать что-либо об Y, не будучи

основательно осведомлены относительно X. Мнение о том, что человечес-

кие существа не были бы людьми и остались бы животными, не умей они

говорить, содержит в себе изрядную долю истины. Если вы не способны

прояснить для себя соотношение между личностью, издаваемыми ею во-

кальными шумами и другими личностями, вы едва ли сможете многое о

них узнать. Но можно столь же обоснованно утверждать, что окаменелос-

ти будут не окаменелостями, а простыми кусками камня, если мы не смо-

жем уразуметь их отношения с множеством других окаменелостей. Окаме-

нелости конституируются как окаменелости через паутину отношений с

другими окаменелостями, а также через соотнесение с речевыми высказы-

ваниями палеонтологов, описывающих эту паутину отношений. Если

вы не способны ухватить некоторые из этих отношений, окаменелости

^Rabinow P., Sullivan W.S. The Interpretive Turn: Emergence of an

Approach // Interpretive Social Science, Rabinow and Sullivan (eds.).

Berkeley: University of California Press, 1979. P. 5.

167

останутся для вас просто камушками. Для целей исследования любой объект

"конституируется" паутиной значений.

Сформулируем это иначе: если мы рассматриваем "сообщение", кото-

рое несет в себе окаменелость, как текст, то мы вполне можем сказать, что

на ранних стадиях своего развития палеонтология использовала "интер-

претативные" методы. Иначе говоря, палеонтологи искали какой-то спо-

соб осмыслить происходящее с помощью такого словаря, который описы-

вал бы загадочный объект через соотнесение с другими, более знакомыми

объектами, превращая загадку в нечто интеллигибельное. Прежде чем эта

научная дисциплина достигла стадии "нормальной науки", никто не имел

ни малейшего понятия о том, из какого рода вещей следует исходить, что-

бы предсказать, в каких еще местах могут быть найдены подобные окаме-

нелости. Говоря, что нынешняя палеонтология - это наука, мы имеем в

виду примерно следующее: "Ни у кого не осталось ни малейших сомнений

относительно того, какого рода вопросы следует задавать и какого рода

гипотезы можно выдвигать, столкнувшись с непонятной окаменелостью".

Как мне кажется, действовать "интерпретативно" или "герменевтически"

означает не столько следовать какому-то особому методу, сколько просто

изыскивать словарь, который мог бы помочь. Когда явился Галилей со

своим математизированным словарем, это было успешным завершением

длительных изысканий, которые можно назвать "герменевтическими" в

том единственном смысле, который я способен усмотреть в последнем тер-

мине. То же самое верно и для Дарвина. Я не вижу никаких эпистемологи-

чески интересных различий между тем, чем занимались Галилей и Дар-

вин, и тем, чем заняты библейские экзегеты, литературные критики или

историки культуры. Таким образом, я не усматриваю никакой опасности в

принятии термина "герменевтическая" для той охоты наудачу, которая

должна вести к изобретению новой терминологии и неизбежно характери-

зует ранние стадии становления любого исследовательского направления.

Этот термин не может причинить никакого вреда, но и особой пользы

в нем тоже нет. В том, чтобы мыслить о людях либо окаменелостях, сле-

дуя "модели текста", ничуть не больше толку, чем в том, чтобы мыслить о

текстах, держа в уме модель человека или модель окаменелости. Это ка-

жется полезным только в том случае, если мы подразумеваем нечто осо-

бенное, говоря о текстах - например, что они "интенциональны" или могут

быть осмыслены только "холистски". Но я не думаю - pace^, например,

^С позволения, да позволит (лат.). - Прим. пер.

168

понятие "внутренней интенциональности" у Дж. Сёрла, - что "обладать

интенциональностью" значит нечто большее, чем "поддаваться описанию в

антропоморфных терминах, как если бы речь шла о носителе языка"^.

Соотношение между действиями и движениями, вокальными шумами и

утверждениями, с моей точки зрения, таково: первый член каждого проти-

вопоставления - это второй, описанный на альтернативном жаргоне (и на-

оборот). Я также не склонен считать, что объяснения окаменелостей носят

менее холистский характер, чем объяснения текстов: в обоих случаях не-

обходимо соотнести объект с разного рода другими объектами, чтобы со-

ставить согласованное и последовательное повествование, включающее в

себя исходный объект.

Теперь мне следует, исходя из описанной установки, предложить объяс-

нение тому факту, что некоторые люди действительно думают, что тексты

принципиально отличаются от окаменелостей. Я уже высказывал предпо-

ложение (в полемике с Чарльзом Тейлором^), что эти люди исходят из

ошибочной посылки, будто бы чей-то собственный словарь всегда являет-

ся наилучшим словарем для понимания того, что этот кто-то делает, что

его собственное объяснение происходящего - это именно то, в чем мы нуж-

даемся. Эта ошибка кажется мне частным случаем неверной идеи, будто

бы наука пытается изучить тот словарь, с помощью которого вселенная

объясняет себя себе же самой. В обоих случаях мы предполагаем, что

экспланандум (т.е. то, что мы пытаемся объяснить) обладает неким эпис-

темическим равенством, или даже превосходством по отношению к тем,

кто дает объяснение. Но это не всегда верно даже по отношению к нашим

собратьям-людям, а в случае природы это попросту реликт догалилеевско-

го антропоморфизма. В конце концов, бывают случаи, когда предлагае-

мые другой личностью или другой культурой объяснения того, что там

происходит, носят столь примитивный или столь идиотский характер, что

мы от них с полным основанием отмахиваемся. Единственное универсаль-

ное правило герменевтики состоит в следующем: прежде чем формулиро-

вать наши собственные гипотезы, всегда имеет смысл спросить, что дума-

ют о происходящем те, кого мы исследуем. Но это правило - всего лишь

^См. дискуссию в The Behavioral and Brain Sciences (1980, #3, P. 417 - 457);

особенно мою статью "Сёрл и тайные возможности мозга" (P. 445 - 446) и статью

Сёрла "Внутренняя интенциональность" (P. 450 - 456).

^См. сноску 3.

169

попытка сэкономить время, а не поиск какого-то "истинного смысла пове-

дения. Если обнаружится, что "экспланандум" располагает хорошим сло-

варем для объяснения своего поведения, нам не понадобится изыскивать

собственный. С этой точки зрения, единственное различие между окамене-

лостью и надписью заключается в том, что мы легко представляем себе

возможность наткнуться на другую надпись, дающую толкование первой.

В противоположность этому, мы будем описывать отношение между первой

окаменелостью и окаменелостью, найденной позднее - отношение, возмож-

но, проливающее даже больший свет на значение обеих, - в не-интенцио-

нальном словаре.

В дополнение к ошибочному представлению о том, что собственный сло-

варь субъекта всегда релевантен для описания его поведения, философы,

абсолютизирующие различие между человеческим и природным, подобно

позитивистам находятся под чарами представления о том, что якобы нереду-

цируемость одного словаря к другому имеет некий онтологический смысл.

И все же обнаружение того обстоятельства, что мы можем, или мы не можем,

редуцировать язык, изобилующий терминами типа "относится к" или "ис-

тинно для", "указывает на" и т.п., либо другой язык, содержащий термины

"убежден" или "намеревается", к языку, являющемуся экстенсиональным^ и

"эмпирицистским", не скажет нам абсолютно ничего относительно того, как

нам предсказывать или менять поведение носителей данного языка (или

интенциональных субъектов). Защитники Дильтея совершают ошибку, пред-

ставляющую простую инверсию ошибки, совершенной, например, Куайном,

считающим, что невозможны никакие утверждения о том, как обстоят дела

"на самом деле" применительно к интенциональным состояниям, так как

приписывание субъекту различных состояний такого рода ничего не меняет

^Экстенсиональные языки - языки, все контексты которых экстенсиональны,

т.е. допускают заменяемость равных ("синонимичных") высказываний. Если

правила тождества и замены полностью определены внутри языка, являются его

внутренней характеристикой (грубо говоря, не зависят от того, кто и при каких

обстоятельствах пользуется языком), то никаких ограничений на замену в любых

контекстах употребления возникнуть не может. Противоположное свойство фор-

мальных и естественных языков - интенсиональность - подразумевает, что прави-

ла замены зависят от модели референции, т.е., упрощая, от знаний, убеждений и

т.п. свойств субъекта, использующего язык. Понятие "интенсиональности", для

целей нашего изложения, можно считать почти совпадающим с неоднократно об-

суждавшимся нами ранее понятием "интенциональности" - Прим. пер.

170

в положении элементарных физических частиц, из которых субъект состоит.

Куайн полагает, что если предложение не может быть перифразировано в

языке, который понравился бы Локку и Бойлю, оно не относится ни к чему

реально существующему. Последователи Дильтея, преувеличивающие раз-

личия между Geistes- и Naturwissenschaften, думают, что невозможность

перифразировать содержит в себе глубокий намек на некий особенный мета-

физический или эпистемический статус, или указание на необходимость осо-

бой методологической стратегии. Но, конечно, все, о чем говорит такая нере-

дуцируемость, это то, что определенный словарь (локковский и бойлевский)

не очень хорошо подходит для построения определенного типа объяснений,

относящихся к определенным "экспланандумам" (например, народам или

культурам). Это демонстрирует лишь то обстоятельство, что, пользуясь пред-

ложенной Хилари Патнэмом аналогией, ежели вы хотите объяснить, почему

квадратная затычка не подходит к круглому отверстию, вам лучше не пы-

таться описать затычку в терминах взаимного расположения составляю-

щих ее элементарных частиц.

Мне кажется, что подлинная причина того, почему невозможность ре-

дукции приобретает всю свою иллюзорную значимость, заключается в том,

что эта невозможность представляет собой действительно важное условие

для проведения морального различения между бесчувственными тварями и

нами. Так, в поисках релевантных этому различению поведенческих осо-

бенностей, мы традиционно выделяли нашу способность знать. В предше-

ствующие века мы совершали ошибку, гипостазируя когнитивное поведе-

ние как свидетельство обладания "разумом", или "сознанием", или "идеями"

и настаивая далее на нередуцируемости внутренних репрезентаций к их

физиологическим коррелятам. Когда это превратилось в vieux jeu^, мы

перешли от ментальных репрезентаций к репрезентациям лингвистичес-

ким. Мы перешли от Разума к Языку как обозначению той квази-субстан-

ции или квази-способности, которая делает нас морально отличными от

других живых существ. И вслед за этим современные нам защитники чело-

веческого достоинства стали упорно доказывать нередуцируемость семан-

тического вместо нередуцируемости психического. Но все выдвинутые Рай-

лом - Витгенштейном^ аргументы против "призрака в машине" равно

^Здесь - старомодная игра, нечто отжившее (фр.) - Прим. пер.

^Гилберт Райл (1900 - 1976) - английский философ, позиция которого близка

к лингвистическому бихевиоризму Витгенштейна. Критиковал картезианскую

171

хорошо работают против "призрака между строк" - представления, будто

сам факт того, что какая-то последовательность знаков была написана че-

ловеческой рукой, сообщает надписи нечто особенное - текстуальность, чего

никогда не бывает у окаменелостей.

До тех пор, пока мы будем размышлять о знании как скорее репрезен-

тации действительности, чем средстве совладать с последней, сознание и

язык будут по-прежнему казаться "божественными". "Материализм" или

"бихевиоризм", как и вся галилеевская традиция, будут по-прежнему вос-

приниматься как нечто морально сомнительное. Мы будем вновь и вновь

натыкаться на эту идею "репрезентации" или "соответствия действитель-

ности", пока мы исходим из убеждения, что существует некая аналогия

между называнием вещей их "правильными", т.е. привычными, именами и

открытием "правильного", т.е. свойственного Самой Природе, способа

описывать их. Но если мы сможем отказаться от этой метафоры и соответ-

ствующего репрезентационного словаря, язык сознания утратит свой зага-

дочный характер, а "материализм" и "бихевиоризм" перестанут казаться

такими уж опасными. Если мои рассуждения верны, нам следует думать о

нашем особом моральном статусе просто как таковом, не пытаясь "обо-

сновать" его через обладание разумом, языком, культурой, чувствами,

интенциональностью, текстуальностью или чем-то там еще. Все эти свя-

щенные понятия, выраженные в том или ином псевдо-объяснительном

жаргоне, лишь передают наше осознание того факта, что мы являемся

членами какого-то морального сообщества. Это осознание не может быть

"обосновано" далее, ибо оно сводится к простому принятию определенной

точки зрения на других людей как наших собратьев. Вопрос об "объектив-

ности" этой точки зрения лишен всякого смысла.

Можно выразить все это более конкретно. Я сказал, что - pace Тейлор -

ошибкой было бы считать данное кем-либо объяснение собственного по-

ведения (или объяснение культуры, к которой он принадлежит) эпистеми-

чески привилегированным. Давший объяснение мог иметь хорошее объяс-

нение того, что он делал, либо не иметь его. Но нет никакой ошибки в том,

чтобы думать о данном субъектом объяснении собственного поведения как

о морально привилегированном. Наш долг заключается в том, чтобы выс-

лушать это объяснение, но не потому, что изучаемый нами субъект имеет

трактовку сознания как интракорпоральной субстанции, подчиняющейся законам

механики ("привидение в машине"). - Прим. пер.

172

привилегированный доступ к собственным мотивам, а потому, что он чело-

век, подобный нам. Утверждение Тейлора о том, что нам нужны внутрен-

ние объяснения людей, культур или текстов, принимает вежливость за ме-

тодологическую стратегию. Но вежливость - это не метод, а просто

добродетель. Причина того, что мы предлагаем слабоумному психопату вы-

ступить в суде прежде, чем ему вынесут приговор, заключается не в том, что

мы ожидаем получить от него объяснение его поступков, превосходящее те

объяснения, которые содержатся в заключении психиатрической эксперти-

зы. Мы поступаем указанным образом из-за того, что он, в конечном счете,

один из нас. Прося его объяснить случившееся своими словами, мы надеем-

ся уменьшить наши шансы обойтись с ним несправедливо. Общество также

ожидает от представителей социальных наук, что они будут выступать в

качестве переводчиков в диалоге с теми, с кем не очень-то понятно, как

говорить. Таковы же общественные надежды по отношению к поэтам, дра-

матургам и романистам.

В предыдущем разделе этой статьи я доказывал, что мнение о суще-

ствовании принципиального различия между объяснением и пониманием,

или между двумя методами, применимыми, соответственно, в познании

природы и в изучении человека, совершенно ошибочно. Точно так же в

этом разделе я обосновывал ошибочность представления о том, что нам а

priori известно, что природа и человек - это совершенно различные объек-

ты исследования. Означенное представление смешивает онтологию с мора-

лью. Существует множество полезных словарей, игнорирующих различе-

ния человеческого/нечеловеческого и личности/вещи. Существует также

как минимум один словарь - словарь морали, - для которого эти различе-

ния носят фундаментальный характер (возможно, таких словарей намного

больше). Описания людей в моральном словаре ничуть не более "реаль-

ны", чем их описания в словарях первого рода. Описания объектов в од-

ном словаре не могут быть "объективнее", чем их описания в любом дру-

гом словаре. Словари бывают полезными и бесполезными, хорошими и

плохими, наводящими на плодотворную идею или уводящими в сторону,

чувствительными или слишком грубыми и т.п. Но они никогда не бывают

более или менее "научными", либо более или менее "объективными".