2. «Пираты Эгейского моря и личность» м.К. Петрова: «сумасшедшая» гипотеза и «тихая» революция

Я увидел, услышал и начал чи­тать труды М.К. Петрова с осени 1966 г. - вскоре после его сентябрьского выступления на кафедре философии Ростовского уни­верситета с докладом о «Пиратах Эгейского моря». Благо­дарен Владимиру Басину за то, что сказанное выше стало для меня возможным. Долг памяти ученика в отношении учителя, разумеется, требует гораздо большего, нежели это краткое прикосновение к его идеям и мыслям в моей ретроспективной рефлексии по поводу темы «Восток-Запад-Россия». И даст Бог - предлагаемый сюжет развернет­ся в задуманное самостоятельное исследование социальной философии, философии истории и исторической культурологии М.К. Петрова. А пока - о «Пиратах» (в контексте осени 1966 г., ко­гда после «Трех моделей возникновения и эволюции докапиталисти­ческих обществ» Л.С. Васильева и И.А. Стучевского и собственной рукописи о Плеханове мне показалось, что загадка азиатского спо­соба производства, наконец, разгадана, а картина исторического процесса окончательно прояснилась в соответствии с аутентично по­нятым Марксом).

Эта небольшая работа содержала «ряд неожиданных и далеко идущих выводов», позволяющих сформировать «новую точку зрения на античное общество и культуру», на сам характер соци­альности, которая складывалась на побережье и островах Эгейс­кого моря где-то между XV и IX вв. до н.э. В порядке рабочей гипотезы - пишет Петров - мы дадим этому типу социальной структуры название «человек-государство» в отличие от других типов государства и, прежде всего в отличие от полиса - «города-государства» (6, 180). Общество «людей-государств» провалившейся в историческое небытие «гомеровской эпохи» (локализуемой обыч­но между крахом Крито-Микенской культуры и зарожде­нием, становлением и развитием классической эллинской культу­ры в VIII-V вв. до н.э.) и рассматривается Петровым: 1) как фи­нал постепенного угасания и распада социокультурной и полити­ческой целостности Крито-Микенской эпохи, близкой по своим основным характеристикам обществам и культурам Древнего Востока III-II тыс. до н.э.; 2) как исходный (отправной) пункт генезиса будущей полисной классики античного мира - с ее спе­цифическим феноменом «целостной личности» (а также с таки­ми следствиями, как рынок, демократия, свободное искусство и философия); 3) как первое в истории «отклонение» (в социокуль­турном отношении) от «нормальных» цивилизаций «олимпийс­кого» типа - с их устойчивой системой общественного разделе­ния труда и господства профессионализма на всех уровнях суще­ствования (включая функционирование режима властных струк­тур и духовно-знаковой надстройки в культуре).

Еще за полтора десятилетия до работы М.К. Петрова К. Ясперс, выдвинувший свою идею универсальной гуманистической культуры «осевого времени», констатировал, что только «Западу известна идея политической свободы» и продолжал: «В Греции - правда, только кратковременно - существовала свобода, не воз­никавшая более нигде». Но в итоге - полагал он - «полис зало­жил основу всего западного сознания свободы - как реальность свободы, так и ее идеи. Китай и Индия не знают подобной поли­тической свободы» (7, 85). Несколько ранее Э. Гуссерль утверждал сходные мысли по поводу духовной истории человечества. Он заявил: «У духовной Европы есть родина. Я имею в виду не гео­графическое место, страну, хотя и это было бы верно, а место ее духовного зарождения внутри одной нации или в отдельных лю­дях или группах людей, принадлежавших той нации, Я говорю о древнегреческой нации в VII-VI вв. до н.э. Там возникает новый тип установки индивида по отношению к окружающему миру. Как следствие возникает совершенно новый тип духовной струк­туры, быстро развивающийся в системно замкнутую культурную форму; греки назвали ее "философией"» (8, 103). И далее, поясняя ошибочность стремлений поставить «на одну доску с греческой» всякие иные «философии», открываемые анализом у других на­родов и культур (в частности, в Индии и Китае), Гуссерль реши­тельно заключает: «только у греков мы находим универсальный ("космологический") жизненный интерес в существенно новой форме чисто "теоретической" установки» (8, 307).

Я привел эти два авторитетных суждения (о которых тогда, в 66-ом, разумеется, и не подозревал), чтобы подчеркнуть уникаль­ность и масштаб ситуации, в осмысление которой предложил свои усилия М.К. Петров. Ибо предложил он то, чего нет ни у Ясперса, ни у Гуссерля: попытку объяснить происхождение и феномена политической свободы, и феномена философии (теоретической установки), и даже больше - общего для них фе­номена, означаемого обычно словосочетанием «греческое чудо». Причем, в ситуации, когда историки (до расшифровки Вентрисом линейного письма В) склонялись к простому предположению о последовательности (в бассейне Эгейского моря) двух самосто­ятельных культур - догреческого и греческого происхождения. А после Вентриса вынуждены, с одной стороны, искать в природ­ных катаклизмах или переселениях и завоеваниях причины кра­ха Крито-Микенской культуры, а с другой стороны, делать вид, что из родового строя пришельцев-варваров развился тот самый уникальный политический строй, о котором говорит Ясперс, но и та философия и теория, - добавим мы, - о которой говорит Гус­серль.

Отвергать омолаживающее значение «варварства» на культур­ных сломах истории (сколько их можно насчитать и в переднеазиатской, и египетской, и китайской, и индийской истории!) едва ли следует. У европейцев перед глазами всегда их собственный при­ход (в эпоху «великого переселения народов» в культурные области греко-римского мира), который явственно разделяет античность и оформившееся средневековье (хотя бы с Карла Великого или эпохи крестовых походов) «фаустовской культуры» и чем-то действительно напоминает гомеровские темные века. Однако, занимая любую по­зицию в споре «романистов» и «германистов», трудно приписать «варварству» (с его знаменитым «личностным началом» и «дру­жинным бытом») даже возможность авторства чего-то, сопостави­мого с греческой политической свободой, а тем более - с феноме­ном философии или теории в культуре. Без греческого оригинала и его римской компиляции-повтора ни философию, ни демократию, ни институт частной собственности на западноевропейской почве даже представить невозможно.

М.К. Петров и предложил «сумасшедшее» объяснение преемственности и разрыва между Крито-Микенской и классичес­кой эллинской (античной) культурами: в виде «пиратской» гипо­тезы. Он обратил внимание на «морскую» специфику крито-микенского общества и государства, на необходимость защиты зем­леделия от морских (пиратских) набегов как «основную функцию морской государственности», в результате чего государственное регулирование «впервые попадает ... в чертов контур положитель­ной обратной связи» (6, 207). Возникающий отсюда эффект - «на­копление в пределах рода-общины "гражданских свойств" и рост автономии земледелия за счет поглощения государственной воен­но-оборонительной функции. Но вместе с тем это и расширенное воспроизводство опасности морских нападений» (6, 208). И государ­ство, и пираты, и земледельческая община как бы крутятся здесь «в едином беличьем колесе», но именно государство здесь «ока­зывается третьим лишним». А в итоге - оно дробится и миниатюризируется до того момента, когда глава семьи (земледелец-воин) и пират (потенциальный глава семьи того же качества и статуса) не оказываются последними представителями угасшей оконча­тельно «олимпийской» государственности. Разумеется, настоящи­ми «людьми-государствами» в эту эпоху становятся далеко не все, а потому гомеровские поэмы и представляют нам, прежде всего, элиту, «лучших людей» типа Одиссея, т.е. будущую аристокра­тию.

Палуба пиратского корабля также привлекла внимание М.К. Петрова как место, где рождается новый тип личности, за­дающий тон тому многоцветью, которое представлено в гомеров­скую эпоху «людьми-государствами». И это (после Петрова!) по­нятно: в лице пиратов мы имеем дело, пожалуй, с единственной творческой «профессией» олимпийского социального ритуала. Не случайна в этом контексте и такая аналогия: «прогнозирование в науке приобретает тот же синтетический смысл, что и деятель­ность пиратов на побережье Эгейского моря ... Крито-микенская государственность была первой в истории человечества "вещью в себе", которую пираты-ученые начисто перевели на строитель­ство "людей-государств" - целостных, всесторонне развитых и обладающих гражданской доблестью личностей» (6, 232).

Наряду с целым рядом мелких или относительно мелких ра­бот, данные идеи получили систематическое развернутое выра­жение в рукописи «Античная культура» (объемом 411 машино­писных страниц). Параллельно шел процесс концептуального объяснения и осмысления Феномена науки и научного творчества (важнейшие труды: кандидатская диссертация «Философские проблемы "науки о науке"», рукопись «Миграционная способность и научная публикация», ныне опубликованный очерк «Социаль­но-экономические и философские предпосылки возникновения опытной науки в Европе XVI-XVIII вв.»). В 1968 г. обе линии слились в обобщающем философско-историческом сочинении Петрова «Социальные основы самосознания и намного творче­ства». Это был пик творческого подъема ученого во второй поло­вине 60-х гг. Публикацией в «Вопросах философии» (1969, № 2) дискуссионной статьи «Предмет и цели изучения истории фило­софии» (9) все это оборвалось.

Перед самым призывом в армию я стал свидетелем начав­шейся травли ученого. Вернувшись через год службы, я застал финальную фазу: после выхода редакционной статьи в «Комму­нисте» и соответствующих оргвыводов парткома РГУ М.К. Пет­ров - в год основания философского факультета, создателем ис­торико-философского направления работы на котором он к этому времени стал, - был уволен и отстранен от преподавательской работы по философии. В течение последующих 17 лет (до смерти 11 апреля 1987 г.), являясь старшим научным сотрудником СКНЦ ВШ, невосстановленный в партии, лишенный нормального кон­такта со студентами, аспирантами и коллегами с факультета, по­терявший даже прежнюю, ограниченную возможность публика­ции результатов своих исследований, ученый мог создавать лишь новые рукописи и переводы да неформально общаться со своими вениками. Думаю, однако, что это было великое время – время «тихой», незамеченной революции.

Может быть, будущие биографы и историографы скажут нам что-то внятное по этому поводу. Пока же поражает воображение даже не количество текстового материала, созданного Петровым за эти годы, но тот потрясающий синтез философского, культуро­логического, лингвистического, науковедческого, педагогического, психологического, исторического, естественнонаучного «сре­зов» современного знания, которые позволили ученому целостно и критически представить феномен европейского способа мышления и европейской культурно-исторической традиции. Этот син­тез достиг своего максимального выражения в написанной в те­чение 1980-1986 гг. работе «История европейской культурной тра­диции и ее проблемы в свете основных положений тезаурусной динамики».

В мартовском номере журнала «Вопросы истории естествоз­нания и техники» за 1987 г. публикуется статья Петрова «Пентеконтера» (10). В первом классе европейской школы мысли» - новое, через двадцать лет после «Пиратов Эгейского моря и личности» и, наконец, представленное на публику изложение его давней «су­масшедшей гипотезы». Казалось, для «пиратской» идеи пришло ее в светлое время и ей, основательно укрепившейся и оформив­шейся, предстоит движение на втором круге творческой активно­сти выходящего «из подполья» ученого. Но статья вышла в свет с портретом ученого в траурной рамке: 11 апреля 1987 г. Михаила Константиновича не стало.

Теперь, когда уже опубликовано семь книг М.К. Петрова и готовится к изданию его главный труд; теперь, когда позади 3 Российский философский конгресс, на котором состоялся «круглый стол» на тему «Наследие М.К. Петрова и современность», говорить о биографии ученого, о его жизненном подвиге, пусть даже и в юбилейной статье (к его 80-летию со дня рождения) едва ли нужно. Сегодня, когда цивилизация во всем мире стоит уже не перед модернизационным, а перед постмодернизационным вызовом, очень важно отметить удивительную созвучность идей и теоретико-методологических новаций М.К. Петрова этой нашей новой современности, ибо сегодня наследие ученого и мыслителя даже более актуально, чем в 60-70-е гг., когда они в основном сложились и оформились составив, как я уже об этом говорил, фундамент нового философского направления или, как минимум, научной школы.