Раздел II. Прикладная наука как эпистемологический феномен

мы на уровне ее «твердого ядра» определяет рациональность дея­тельности ученых внутри программы.

Развитие науки как коллективной деятельности возможно лишь при условии, что содержательные критерии, о которых говори­ли постпозитивисты, обеспечивают единство мнений достаточно больших групп ученых. И поскольку несоизмеримость теории ис­ключает здесь апелляцию к нормам логики, эти критерии могут вы­полнять свои функции только на базе социально-ценностных регу- лятивов. У Лакатоса, например, регулятивы конкурентной борьбы между группами ученых образуют вполне определенный, хотя и локальный фон, на котором теоретические новшества в рамках той или иной программы могут быть вполне рационально оценены как прогрессивные или дегенеративные. Фейерабенд в аналогич­ных случаях предпочитал говорить о свободе критики и творчества. Однако он практически не конкретизировал эти аспекты науки, и потому их когнитивное выражение оказывается столь же абстракт­ным: Фейерабенд советовал ученым сохранять теорию, дающую ценные результаты, несмотря на наличие контрпримеров, и в то же время изобретать теории, несовместимые с общепринятой точкой зрения, даже если последняя в высшей степени подтверждена²⁵.

Интересный анализ регулятивов научной деятельности уче­ных как основы рациональности науки был предпринят в работах Ст. Тулмина. Как отмечает Тулмин, деятельность ученого осущест­вляется в рамках научных дисциплин, где специфические и стро­гие каноны функционируют в институционализированной форме. Принятый в данной научной дисциплине идеал знания позволяет произвести достаточно эффективный отбор теорий. При этом оце­нивается не столько формальная сторона теоретических систем (теория как «пропозиционная система»), сколько содержатель­ная, функциональная (теория как «концептуальная система»). То, что здесь сравнивается, реализуется не в утверждениях о точности и адекватности объясняющих трактовок данных теорий. Объясни­тельный идеал, на базе которого происходит отбор теорий, является своего рода «интеллектуальным горизонтом» научной дисциплины. Он изменчив и представляет собой скорее «популяцию понятий», нежели жесткую понятийную систему. Именно в силу последнего обстоятельства изменение становится сущностью науки.

Тулмин отмечает, что в научной дисциплине, как правило, не су­ществует полного единства мнений по поводу идеалов, но для ее успешного функционирования достаточно согласия авторитетных

²⁵ См.: Feyerabend Р. К. Consolations for the Specialist. P. 202—208.

183

ученых, обладающих большим профессиональным опытом научной практики. В ситуациях, когда идеал не определен, главным при его выборе является перспективность предлагаемых объяснительных схем²⁶. Окончательных стандартов рациональности здесь нет. Да и по­чему, собственно, спрашивает Тулмин, «рациональность» или «ирра­циональность» интеллектуальных процедур должна требовать окон­чательного и неизменного основания, а не быть подобной, скажем, рациональному или иррациональному страху, позиции и прочее?²⁷

Тулмин пытался решить проблему совмещения когнитивных (ло­гических) и социальных аспектов науки, смягчая, с одной стороны, структуру содержательной основы сопоставления теорий, с другой — изображая рациональность в виде некоторого ощущения разумности действий ученого. Увязать, однако, эти аспекты познания в нечто целостное ему не удалось. Для этих целей он использовал термино­логию и объяснительную схему теории биологической эволюции. Но такое заимствование создавало лишь иллюзию решения проблемы. Во-первых, теория эволюции содержит много собственных проблем. Во-вторых, в сфере описания социокультурных феноменов теория эволюции может работать большей частью как метафора. Вне поля зрения остается механизм, соединяющий на уровне конкретной на­учной деятельности социальные и когнитивные ориентиры, позволя­ющие ученому рационально принимать решение. Впрочем, Тулмин замечал, что речь идет в таких случаях о «рациональном пари»²⁸.

Представленные концепции Лакатоса и Тулмина все больше и больше вписывали науку в контекст социальный и исторический, детально конкретизируя их. Но подобные конкретизации выхола­щивают сам смысл методологического исследования, имеющего своей целью ориентировать ученого, социальность которого вы­ражается в ее познавательной функции. В предельной историзации ученый начинает осознавать себя «винтиком» в пусковом меха­низме научно-исследовательских программ. Даже апелляция к его личностному знанию (М. Полани), как мы увидим ниже, ничего к его познавательной социализации не добавляет.

Несколько иного рода попытку решить ту же проблему пред­ставляет собой возникшая еще в 40-х гг. XX в. концепция М. По­лани. Согласно его методологическим представлениям познание может быть направлено либо непосредственно на объект, либо на

²⁶ Toulmin St. Human Understanding. Oxford, 1972. \fol. 1; Idem. Rationality and Scientific Discovery // Boston Studies in the Philosophy of Science. PSA, 1972. 1974. \bl. XX.

²⁷ Toulmin St. Rationality and Scientific Discovery. P. 405.

²⁸ Ibid. P. 390.

Раздел И. Прикладная наука как эпистемологический феномен

систему, включающую этот объект в качестве элемента. Чем боль­ше мы концентрируем свое внимание на целом (фиксируя знание об объекте в допускающих формализацию языковых системах), тем более бедным становится знание о частях. Значение каждого эле­мента и его вклад в целостное знание становится неявным, скры­тым. Но никогда не устранимым полностью. Между этими видами знания существует нечто вроде отношения дополнительности. Мы знаем, поясняет Полани, природу неявного знания, каким образом надо ездить на велосипеде или плавать, но это не значит, что мы можем сказать, каким образом мы сохраняем равновесие или под­держиваем себя на плаву. Выражаемое в языке знание о системе не исчерпывает полностью наше знание об элементах. «Определения терминов, относящихся к внешним объектам, должны в конеч­ном счете опираться на указания вещей, являющихся примерами того, что мы имеем в виду. Такую процедуру называют “остенсив- ным определением”; но данный термин скрывает брешь, кото­рая должна быть преодолена умственным усилием использующей наше определение личности. Если человек преуспевает в этом, он открывает для себя нечто такое, что мы были неспособны сказать ему. Именно в этом смысле, — пишет Полани, — я говорю, что мы можем знать нечто такое, что не можем высказать»²⁹.

Позднее подобная идея легла в основу известной концепции развития науки Т. Куна. Единство «невысказываемого» знания (единый способ видения мира) обеспечивает, по Куну, единство мнений членов научного сообщества. Причем фиксируется это единство не в метаоценках — они всегда могут быть оспорены, — но в конкретных научных достижениях, которые, функционируя в виде парадигмы, сами с опытом логически не соотносятся. Осо­знанная социопсихологическая ориентация на единство мнений позволяет ученому приобщиться к принятому сообществом спосо­бу видения мира и профессионально заниматься наукой. Но та же ориентация не позволяет ему логически соотносить принципы ви­дения с опытом. Такое действие является аномальным, противоза­конным, поскольку ведет к разрушению единства мнений научного сообщества в «нормальной науке».

Куну действительно удалось достигнуть единства социальных и когнитивных аспектов в рациональной деятельности ученого. Од­нако результат этот он получил ценой жесткого подчинения когни­тивного социальному и за счет «натурализации» социального, что

²⁹ Polanyi М. Tacit Knowing: Its Bearing on Some Problems of Philosophy // Reviews of

Modem Physics. № 34 (4) Oct. 1962. P. 602.

185

позднее привело к вырождению знария в чисто социокультурный феномен. Социальные нормы замыкают ученого в рамках очень напоминающего миф «способа видения мира». И дело здесь не в том, что Кун разрушил иллюзорное представление о науке как сфе­ре абсолютно свободного приложения познавательных способно­стей субъекта. В этом он, как и все постпозитивисты, в общем, был прав. Укзвима его трактовка рациональности научного знания, ко­торая оказалась просто способом знаково-языковой организации непосредственно данного в чувствах опыта, хотя опыт этот пред­ставляется субъекту как необходимый лишь благодаря социокуль­турным детерминантам. Этот «неожиданный» эмпиризм связан прежде всего с тем обстоятельством, что Кун, как и все постпози­тивистское движение в целом, свел познание к однозначной фик­сации элементов, непосредственно данных в поле чувственного опыта. Факт, что таких способов фиксации может быть сколь угод­но много, ничего, по сути дела, не меняет: выбирая способ орга­низации опыта, субъект, конечно, способен рефлексивно оценить социокультурные посылки своего выбора (прояснить причины, в силу которых он желает принадлежать к данному сообществу), но, сделав парадигмальный выбор и приступив к «нормальной» на­учной деятельности, субъект тем самым блокирует этот уровень рефлексии. Собственно, отличие постпозитивистов от своих пред­шественников состояло в том, что несколько наивную для их вре­мени «очевидность чувственных данных» они заменили очевидно­стью опыта, данного вне рефлексивных форм. Они унаследовали позитивистскую ориентацию на процедурную сторону рефлексии и негативное отношение к философской ее составляющей, что и блокировало их поиски экзистенциально-культурных оснований самосознания науки. При обращении к социокультурным основа­ниям познания такая позиция обернулась сегодня тотальной реля­тивизацией знания в методологическом сознании науки.

Известен психологический факт — невозможно одновременно фиксировать смысл воспринимаемого и формы процесса восприя­тия. Нельзя одновременно фиксировать и смысл читаемого слова, и конфигурации букв, его составляющих. Не удается одновремен­но увидеть на рисунке и профили двух человек, и вазу. Такова осо­бенность визуальных (но не когнитивных!) способностей субъекта, и именно на этой особенности строит свою концепцию постпози­тивизм. Несоизмеримость различных парадигм является тем са­мым механизмом, который обеспечивает отключение рефлексии над способами организации опыта в рамках этих парадигм, т. е. на уровне специальной работы ученого. Работающий внутри парадиг-