151

все эти исследовательские программы заданы не-классикой, т. е., по сути, определяются как раз классикой. И потому именно и не способны сами по себе, т. е. без классики, выявить философский смысл добываемого материала. Так и получается, что с точки зре­ния научного исследования науки, ориентированного исследова­тельскими программами неклассической эпистемологии, объек­тивное научное познание просто невозможно ни физически, ни физиологически, ни психологически, ни социокультурно.

Главная внутренняя проблема неклассической эпистемологии самой по себе состоит в том, что историзованная трактовка субъ­екта и его активности (и соответствующие социокультурные иссле­дования) делает все более сомнительным статус опытных основа­ний науки как формы данности объекта. Так что в пределе объект вообще становится излишним в познании. Впрочем, историзован- ный субъект, который этот объект должен был бы познавать, так же теряет четкие очертания.

В Новое время прототипом субъекта познания был индивид, кри­тически относящийся ко всякого рода устоявшимся в социуме нормам поведения и опиравшийся в своей деятельности на свой разум и опыт.

Приведу здесь полностью высказывание Декарта, к которому я апеллировал выше³: «Среди размышлений первым было сообра­жение о том, что часто творение, составленное из многих частей и сделанное руками многих мастеров, не столь совершенно, как творение, над которым трудился один человек. Так, мы видим, что здания, задуманные и исполненные одним архитектором, обыкно­венно красивее и лучше устроены, чем те, в переделке которых при­нимали участие многие, пользуясь старыми стенами, построенны­ми для других целей. Точно так же старинные города, разрастаясь с течением времени из небольших посадов и становясь большими городами, обычно столь плохо распланированы по сравнению с городами-крепостями, построенными на равнине по замыслу одного инженера, что, хотя, рассматривая эти здания по отдельности, не­редко находишь в них никак не меньше искусства, нежели в здани­ях крепостей, однако при виде того, как они расположены — здесь маленькое здание, там большое — и как улицы от них становятся искривленными и неравными по длине, можно подумать, что это скорее дело случая, чем разумной воли людей. А если иметь в виду, что тем не менее всегда были должностные лица, обязанные за­ботиться о том, чтобы частные постройки служили и украшению го-

3 См. Наст. Изд. Глава 4, раздел I.

Раздел I. Методологическая рефлексия над наукой: функции и структура

рода, то станет ясным, как нелегко создать что-либо совершенное, имея дело только с чужим творением. Подобным образом я пред­ставил себе, что народы, бывшие прежде в полудиком состоянии и лишь постепенно цивилизовавшиеся и учреждавшие свои законы только по мере того, как бедствия от совершаемых преступлений и возникавшие жалобы принуждали их к этому, не могут иметь та­кие же хорошие гражданские порядки, как те, которые соблюдают установления какого-нибудь мудрого законодателя с самого начала своего объединения. Так же очевидно, что истинная религия, запо­веди которой установлены самим Богом, должна быть несравненно лучше устроена, чем какая-либо другая. Если же говорить о людских делах, то я полагаю, что Спарта была некогда в столь цветущем со­стоянии не оттого, что законы ее были хороши каждый в отдель­ности, ибо некоторые из них были очень странны и даже противо­речили добрым нравам, но потому, что все они, будучи составлены одним человеком, направлялись к одной цели. Подобным образом мне пришло в голову, что и науки, заключенные в книгах, по крайней мере те, которые лишены доказательств и доводы которых лишь ве­роятны, сложившись и мало-помалу разросшись из мнений множе­ства разных лиц, не так близки к истине, как простые рассуждения здравомыслящего человека относительно встречающихся ему ве­щей. К тому же, думал я, так как все мы были детьми, прежде чем стать взрослыми, и долгое время нами руководили наши желания и наши наставники, часто противоречившие одни другим и, возможно, не всегда советовавшие нам лучшее, то почти невозможно, чтобы суждения наши были так же чисты и основательны, какими бы они были, если бы мы пользовались нашим разумом во всей полноте с самого рождения и руководствовались всегда только им»⁴.

Напомню к этому рассуждению, что сам Р. Декарт в конечном счете апеллирует к Богу как абсолютному основанию познания и тем избавляется от опасностей релятивизации познания и сохраня­ет Я как его центр и основу.

Неклассическая эпистемология релятивизирует к социокуль­турным обстоятельствам и разум и опыт, лишая индивида всякой надежды на универсальность оснований его активности. Симво­лическая «смерть субъекта», его «самоубийство» — это не самое страшное, что должен сотворить субъект познания по сценариям неклассической эпистемологии. Прежде он должен убить науку —

⁴ Декарт Р. Рассуждение о методе, чтобы верно направлять свой разум и отыскивать

истину в науках // Декарт Р. Сочинения. В 2 т. Т. 1. М., 1994. С. 255—256.

153

вот естественный философский вывод из этого «синергетического» усилия научного же исследования науки, ориентированного про­граммами неклассической эпистемологии. Парадоксальность нега­тивной зависимости неклассической эпистемологии от классиче­ской обнаруживается здесь в том, что неклассические программы обретают статус свободы от классики только вместе с отказом от эпистемологии как элемента философии. Но вместе с тем исчезает и то, что давала философия, — культурно-историческое обоснова­ние, культурное оправдание, если угодно, научно-познавательной деятельности, т. е. такие культурные ориентиры, в которых только и возможно научное познание. Тут допустимо все, что противоре­чит самой сути познания, как оно понимается в европейской куль­туре. Причем все эти выводы делают ненужными не только эписте­мологию и философию вообще, делают ненужным и сам предмет их исследований, и тех, кто этот предмет отрицает. В этом смысле мы действительно имеем дело здесь с пост-позитивизмом.

И еще. С точки зрения обратной перспективы, т. е. с точки зре­ния классической эпистемологии, становится ясным, что в рамках неклассической эпистемологии происходит прагматизация социо­культурной обусловленности познания, что попытки прямого вве­дения в познание ценностных компонент разрушительны для на­учного познания (и, между прочим, сами ценности в таком случае конвертируются, как правило, либо в прагматические ориентации, либо в пустой звук, в демагогию), что проповедь отказа от дисци­плинарной строгости в угоду взаимодействию методов (т. е. чисто внешнее их соединение) оборачивается релятивизацией. Но те­перь, наверное, настал момент остановить наш мысленный экспе­римент и от обратной перспективы вернуться к реальности.

Дело в том, что критическая оценка неклассической эпистемо­логии с точки зрения классики Нового времени не может прини­маться нами сегодняшними как безусловная, не может означать для нас отрицание огромной и именно философской значимости неклассической эпистемологии. Перевертывание перспективы — лишь мыслительный прием, и использую я его отнюдь не для того, чтобы принизить интеллектуальное усилие неклассики. Речь идет о том, чтобы понять действительное место неклассической эписте­мологии в историко-философском процессе и, соответственно, в культурно-историческом.

Цель предложенного здесь «мысленного эксперимента» состоит в том, чтобы критически оценить неклассические методологические концепции как наивно-идеологический взгляд, принимающий, в отличие от классики, за подлинное представление реальности по-