141

каким образом научная терминология исполняет эту роль, Флорен­ский пытается описать способы осуществления собственно познава­тельных функций во всей их полноте. При этом он опирается в своих рассуждениях не только и не столько на мистика Бёме или религиоз­ные искания Шеллинга, но прежде всего на современных ему фило­софов науки. Чтобы прояснить необходимую, т. е. общезначимую, «связь имени с предметом именуемым», Флоренский обстоятельно и сочувственно цитирует Уэвелла, а затем, чтобы показать, как важен и не случаен в плане выражения точный научный термин, цитирует Пуанкаре. Точность термина, для Флоренского, есть обнаружение в языке глубинной, необходимой связи содержания и его выражения. И вслед за Пуанкаре он считает именно план выражения, по существу, главным измерением целенаправленной научно-познавательной ак­тивности — активности, направленной, по сути, на уточнение терми­нов, предназначенных д ля общения. Флоренский цитирует Пуанкаре: «...Вся творческая деятельность ученого, по отношению к факту, ис­черпывается речью, которою он его выражает». А затем комментирует: «полагаю, что и сказанным достаточно установлена зиждущая и скре­пляющая сила в развитии мысли — термино-творчества»²⁵.

Надо сказать, что в те времена, когда развертывались про­граммы русской «положительной философии», само обращение при анализе гносеологической проблематики к «запросам наше­го сердца», т. е. ценностно-ориентированному, «социокультурно­му», как теперь говорят, аспекту научного познания, было делом весьма неординарным. Это теперь в философской рефлексии над наукой стали общим местом апелляции по любому поводу к социо­культурному контексту научно-познавательной деятельности. Но именно теперь, я думаю, и обнаруживается настоятельная необхо­димость прояснить особенность самого понимания контекста об­щения в русской философии, и, в частности, вытекающие отсюда эвристические перспективы соответствующей трактовки природы научного общения и социокультурной обусловленности научно­познавательной деятельности. Суть «положительной философии» в интересующем нас аспекте можно представить как погружение традиционной проблематики философии науки в контекст обще­ния, построенного именно на сознании «внутреннего чувства и опыта, через который может быть лишь и открывается нам жизнь в ее истинном корне, в ее внутреннем содержании и значении»²⁶ и,

²⁵ Там же. С. 217.

26 Грот н. Я. О задачах журнала // Вопросы философии и психологии. 1889. № 1. С. VIII.

Раздел I. Методологическая рефлексия над наукой: функции и структура

соответственно, как критику позитивистских подходов к познанию и поиск собственных гносеологических решений, исходя из значи­мости этого, включающего «внутреннее чувство и опыт», контекста научно-познавательной деятельности.

Конечно, само понимание природы такого рода общения в рус­ской философии с самого начала было весьма многозначным — от религиозно трактуемой соборности до особого лингвосемиотиче­ского истолкования вербальных контактов. Но в любом случае оно несло в себе такие коннотации, от которых фактически освобож­далась традиционная для «философии науки» (восходящая к пози­тивизму) трактовка научных коммуникаций. В русской философии эти коннотации связаны не только и даже не столько с функцио­нальной (прагматической) важностью информационных процессов, протекающих в различного рода сообществах, сколько с удержани­ем коммуникации самой по себе, т. е. связаны с ее самоценностью, с отношением к общению как самоцели. Для современной филосо­фии науки именно этот аспект в трактовках общения оказывается интересным и актуальным, особенно в контексте критики постпо­зитивистских историко-методологических программ.

Постпозитивистская философия науки учитывает социокуль­турную обусловленность научного познания, а стало быть, так или иначе принимает во внимание когнитивную роль общения. При этом важно иметь в виду, что решающую роль в этом процессе смены исследовательских ориентиров внутри «философии науки» сыграла не внешняя критика позитивизма, а неудачи и вызван­ная ими внутренняя эволюция самих позитивистских программ реконструкции языка науки. Позитивизм так и не сумел найти решение проблемы общезначимости научного знания средства­ми логико-методологического анализа языка науки. Постпозити­висты предложили искать основания общезначимости научного знания в широком, обнимающем и, в конечном счете, детерми­нирующем деятельность ученых внешнем социокультурном кон­тексте, силовыми линями которого структурировано реальное общение также и членов научного сообщества. Таким образом, постпозитивисты обратились к ценностно-ориентированным аспектам общения. И здесь, казалось бы, мы можем усмотреть сходство их критики позитивизма с критикой, осуществлявшейся в традициях «положительной философии». Однако это лишь по­верхностное сходство. Постпозитивисты не только не отказались от «внешней» функционально-прагматической трактовки научно­познавательной деятельности, но даже усилили ее. Так что при осмыслении процессов научного общения на передний план у них

143

выступили прежде всего социально-властные факторы достижения единства мнений среди членов научного сообщества, что очевидно при обращении, скажем, к концепции Т. Куна. Русская философ­ская традиция (в данном случае Шпет и Флоренский) позволяет акцентировать иные подходы к научному общению.

Флоренский, размышляя о сути научно-познавательной актив­ности и о специфике научного творчества вообще, указывает пре­жде всего на выработку терминологии, в рамках которой точность, неслучайность и обязательность самоопределения мысли по самой своей сути обращены к другому человеку. Собственно, познание развертывается прежде всего в общении, где совместными усилия­ми ученых и устанавливается необходимая связь имени с предметом именуемым. Обсуждая вопрос о том, где в познавательном процес­се располагается область компетенции научной методологии, т. е. где, собственно, ученый с помощью научных методов формирует научное знание, Шпет указывал на обращенную к другому челове­ку сферу выражения и считал необходимым перенос традиционной проблематики философии науки также и на эту сферу. В отличие от Шпета, целенаправленно анализировавшего научную деятельность, Флоренский рассматривает тематику плана выражения сквозь при­зму культурно-религиозной проблематики. Тем не менее в том, что касается анализа научно-познавательной деятельности, логика его рассуждений вполне соотносима с тем, что имел в виду Шпет, а главное, подводит к тем же, по сути, средствам философского ис­следования методов научно-познавательной деятельности.

«Научная речь, — пишет Флоренский, — выкованное из повсед­невного языка орудие, при помощи которого овладеваем мы пред­метом познания. Суть науки — в построении или, точнее, в устрое­нии терминологии. <...> Поэтому жизнь терминов — и есть история науки, все равно какой, естествознания ли, юриспруденции или математики. Изучать историю науки это значит изучать исто­рию терминологии, т. е. историю овладения умом предлежащего ему предмета знания. <...> Вас, может быть, — поясняет Флорен­ский, — смущает постановка вопроса: неужели история всякой на­уки сводится к истории слов? Неужели все споры науки суть “спо­ры о словах?” Да, да и да»²⁷. Таким образом, говоря о деятельности научного сообщества, вырабатывающего общезначимый взгляд на мир, Флоренский акцентирует прежде всего план выражения, где в устремленности к другому человеку осмысливается реальность, са­моопределяется мысль и в результате достигается общность взгля-

²⁷ Флоренский П. А. У водоразделов мысли. Т. 2. М., 1990. С. 229.