Раздел I. Методологическая рефлексия над наукой: функции и структура

четверти XVII в.³. Естественно, что люди, связавшие себя с наукой и ощутившие в ней фундаментальную способность вносить общезначи­мый смысл в исследуемые предметы, пытались прояснить для себя не только ее инструментальный потенциал, но и онтологический статус, экзистенциальную основательность и культурные истоки. Они дей­ствительно тогда в этом нуждались, и добавлю, по моему убеждению, нуждаются они в этом сегодня. Этому онтологическому укоренению научно-познавательной деятельности служило «Сомнение» Декарта, его «Cogito ergo sum» — ибо именно ученый и мыслит, а тот, кто по­знает, мыслящий субъект познания, обладает подлинным бытием. Что же касается его учения о процедурной стороне познания, о Методе, дисциплинирующем мышление, то фактически это учение располага­лось уже в области процедурно-методологической и носило характер рецепта для достижения знания и удержания субъекта познания.

Обозначенное выше различение векторов мысли Р. Декарта важно для меня, поскольку оно, на мой взгляд, позволяет уточ­нить представление о том, что остается вне поля зрения методо­логии, сконцентрировавшейся на, так сказать, процедурной сто­роне научно-познавательной деятельности и соответствующих социально-практических контекстах, фиксирующих эту процедур­ную сторону науки. При всех приведенных выше оговорках обра­щение к Новому времени позволяет все же обнаружить, пожалуй, наиболее хрупкий элемент самосознания науки, обеспечивающий тем не менее фундаментальное условие ее существования. Наука может существовать в обществе только как самодовлеющий и по­тому конституирующий культуру тип деятельности и тем самым обеспечивать мотивацию научно-познавательной деятельности, экзистенциальную мотивацию личности, удерживающей познава­тельное отношение к миру. Чтобы представить новую науку экзи­стенциально значимой и для ее адептов, и для общества в целом, надо было удержать осознание (рефлексию) этой значимости в до­статочно убедительных философских формах. И Декарт это сделал. «Вспомним, — писал Мамардашвили, — что именно Декарту при­надлежат слова о том, что единственное, чего он хочет и о чем будет говорить, это то, что он может почерпнуть из своей души и из ве­ликой книги жизни. Обычно в русском переводе в этом выражении фигурирует слово “мир”, но это неудачное слово, ибо оно ассоции­руется с другим словесным рядом, а именно — с “картиной мира” и т. п., то есть предполагает какую-то концепцию, изображение его.

3 См.: Асмус в. Ф. Декарт. М., 1956. С. 58; Гайденко п. П. История новоевропейской философии в ее связи с наукой. М., 2000. С. 114.