Раздел I. Методологическая рефлексия над наукой: функции и структура

наш языковой опыт. Таковыми смыслы были у Платона, таковы они и сегодня. «Строго говоря, — подчеркивал в своих методологических заметках Г. Г. Шпет, — эйдос сам по себе так же мало является пред­метом познания, как и чувственный образ; эйдос сам по себе — во­прос задачи, без данных или “условий” для ее решения. Предметное познание является отношением между эйдосом и чувственной вещью (не непременно единичной, и “всех”: эмпирическое обобщение), это отношение имеет содержание — сущность (essentia) — мыслить его, значит, поставлять в отношение с другими сущностями — при пони­мании, — рассматривать концептивно, если это отношение берется образно, отрешенно от других отношений, как голое отношение дан­ных данной чувственной формы и эйдоса»⁸. Так же в современном по­знании, ни «инерция» Галилея, ни «электричество» с его «полюсами» нам не были даны непосредственно в естественном мире вещей до тех пор, пока ученые не предположили их существование, посредством выражения (именования) явлений, не имевших ранее своего имени, а следовательно, и смысла, в естественном языке. Когда в теоретической установке от этих связанных гипотетическим смыслом слов-терминов и слов-вещей, т. е. гипотетических внутренних форм, мы возвраща­емся к естественному миру, то мы находим не мир вещей, как он нам был дан в естественной установке, но разрозненные «атомарные фак­ты» Витгенштейна, заново соединенные смыслом-гипотезой. Так что идеализация гипотетических научных смыслов оборачивается, если следовать логике неопозитивистов, атомизацией мира, выраженного словами-терминами, т. е. фактическим распадом мира вещей. Чтобы смысл гипотезы был эмпирическим, необходимо расположить реаль­ный мир в плоскости ее позиции, в плоскости ее смысла, а для этого заменить вещи словами, их обозначающими, т. е. препаратом — «сре­зом» с них, где и существуют оторванные от вещей слова-вещи, кото­рые в гипотезе связываются как бы заною. Именно об этих атомарных фактах и рассуждал JI. Витгенштейн в «Логико-философском тракта­те». А возникшие затем физикалистские идеи были не очень удачной попыткой преодолеть это «распадение». Альтернативой философской позиции, «атомизирующей» мир, и стала феноменология.

Важнейшая черта феноменологии, — подчеркивает П. П. Гайден­ко, — «своеобразный ее эмпиризм, отличающийся как от эмпиризма XVII—XVIII вв., так и от рационализма, в том числе и картезианского. В отличие от Бэкона, Локка, Юма, Гуссерль апеллирует не к чувствен­ной эмпирии внешнего и внутреннего мира, а стремится очистить

8 Архив семьи г. Г. Шпета.

непосредственный опыт именно от чувственной его формы, но при этом оставить его опытом — в виде чистых феноменов сознания»⁹. И далее: «Гуссерлева критика субъективизма и релятивизма, при­зыв “к самому предмету!” импонировал именно потому, что в конце XIX — начале XX вв. война “методологизма” всех мастей от неокан­тианского до позитивистского — грозила лишить философию всяко­го предметного содержания, а философия жизни и близкий к ней во многом и уже весьма влиятельный марксизм — превратить филосо­фию в “эпифеномен”, в функцию витальных влечений или классовых интересов»¹⁰. Выдвигая тезис «назад к вещам!», Гуссерль, тем са­мым, выступил против жесткой «вивисекции» жизненного мира¹¹.

Кризис философского и научного сознания, атомизирующего мир, видели и философы науки, работающие в аналитической тра­диции. Гуссерль исходил из той же точки, что и Фреге, но двинулся в ином направлении¹². В дальнейшем попытки соотнесения пози­ций Фреге и Гуссерля, феноменологии и аналитической философии предпринимались неоднократно, поскольку эти традиции, как «два наиболее влиятельных философских течения XX века, имеют точ­ки соприкосновения, прояснение которых должно способствовать как установлению диалога, так и пониманию тенденций развития довременной философии в целом»¹³. Однако попытки такого рода, даже весьма интеллектуально глубокие, как, например, К.-О. Апе- ля¹⁴, пока не привели к эпистемологически значимым результатам.

Весьма показательно, что и в современной российской фило­софии тоже идут поиски точек соприкосновения аналитической и феноменологической традиций. На Пятых Шпетовских чтениях (Томск, 1-5 декабря 2008) состоялся круглый стол: «Аналитическая философия и/или феноменология». Он был посвящен «обсужде­нию возможных соотношений или встречных шагов проблематики этих современных философских направлений. К обсуждению были представлены два доклада: 1) “Теория значения Хайдеггера — Вит-

9 Гайденко 77. П. Научная рациональность и философский разум в интерпретации Эдмунда Гуссерля // Вопросы философии. 1992. №. 7. С. 120.

¹⁰ Там же. С. 117-118.

М Против подобной естественнонаучной «вивисекции» выступали также и русские философы того времени: Н. А. Бердяев, С. Н. Булгаков, Н. О. Лосский и др.

!* О влиянии Фреге на Гуссерля см.: FollesdalD. Frege und Husserl. Oslo, 1958.

13 Суровцев в. А. Аналитическая философии и феноменология // Шпет г. Г. / Сот- prehensio. Вторые Шпетовские чтения. Томск, 1997. С. 146.

- См. соответствующие разделы репрезентативной подборки его работ: Апель К.-О. Трансформация философии / Пер. с нем. В. Куренного, Б. Скуратова. М., 2001.

Раздел I. Методологическая рефлексия над наукой: функции и структура

генштейна” (Е. В. Борисов), 2) “Возможно ли постметафизическое мышление? (критика теории значения Хайдеггера — Витгенштей­на)” (В. А. Ладов). Докладчики представляли две традиции евро­пейской философии: Борисов — феноменологическую, Ладов — аналитическую. Спор шел, как уже видно из названий докладов, об “общих понятиях”, о том, как они возможны, о проблеме их онтоло­гического статуса и о способах их существования в различных гу­манитарных науках и современной философии. Идеи Шпета имели к этому обсуждению непосредственное отношение. Уже на Первых Шпетовских чтениях А. Ф. Грязнов — известный российский спе­циалист в области аналитической философии <...> попытался на­метить возможные способы соотнесения проблемы “смысла”, как она была поставлена Шпетом, и проблемы “значения” (в традиции аналитической философии). Затем эту траекторию проблемати- зации шпетовской мысли продолжил В. Г. Кузнецов, рассмотрев идеи Фреге, Рассела и Витгенштейна в контексте проблемы “пони­мания языковых выражений”¹⁵. На Вторых Шпетовских чтениях проблема соотношения феноменологии и аналитической фило­софии вновь прозвучала в обстоятельном докладе В. А. Суровце­ва¹⁶, а на Третьих — в докладе В. А. Ладова¹⁷ (и в том и в другом докладах речь шла, прежде всего, о возможностях сопоставления эпистемологических концепций Гуссерля и Фреге)¹⁸. Обращение к этой проблеме из конференции в конференцию свидетельствует в данном случае о том, что <...> оба направления испытывают впол­не определенные сложности и в спорах пытаются найти возмож­ности выхода на новый уровень саморефлексии. Но обсуждение этой проблемы с противоположных позиций: “возможно — невоз­можно”, опасно тем, что схематизирует мышление, отрывает его от исторической реальности, которая гораздо богаче любой — даже самой продуктивной — схематизации. <...> “Мир, — говоря слова­ми Шпета, перефразирующего Евангелие, — так и остался лежать во-зле...¹⁹”»²⁰.

¹⁵ См.: Кузнецов В. Г. Герменевтика и гуманитарное познание. М., 1991. С. 116, 118 и сл.

¹⁶ Суровцев В. А. Аналитическая философия и феноменология // Шпет Г. Г. / Сош- prehensio. Вторые Шпетовские чтения. Томск, 1997. С. 145—162.

¹⁷ Ладов В. А. Анализ языка и феноменологическая редукция // Г. Г. Шпет / Сот- prehensio. Третьи Шпетовские чтения. Томск, 1999. С. 88—93.

¹⁸ См. также подборку статей, посвященных этой тематике, в журнале JloroS (2001, №4).

¹⁹ См.: 1 Иоан. 5, 19.

²⁰ Щедрина Т. Г. Пятые Шпетовские чтения «Наследие Г. Г. Шпета в контексте со­временного гуманитарного знания» // Вопросы философии. 2009. № 6.

В столкновении позиций феноменологии и аналитической фи­лософии, Гуссерля и Фреге, мне важна не столько историческая сто­рона, фиксирующая реальные продвижения идей, мнений и споров, сколько сам факт логического противостояния философских тради­ций, позволяющий увидеть, что апелляция к «атомарным фактам» и «протокольным предложениям» фактически лишила эмпирический уровень статуса решающей инстанции, оценивающей знание как бы извне, со стороны объекта, т. е. представила знание как произ­вольную конструкцию, построенную во внутреннем мире человека. Каким, с этой точки зрения, предстает мир, хорошо описал Т. Кун. Позволю себе на этот счет длинную выписку:

«Ни один язык, ограничивающийся подобным описанием мира, известного исчерпывающе и заранее, не может дать нейтрального и объективного описания “данного”. Философские исследования к тому же не дают даже намека на то, каким должен быть язык, спо­собный на что-либо подобное.

В такой ситуации мы по крайней мере можем предположить, что ученые правы в принципе, как и на практике, когда истолковывают кислород и маятники (а возможно, также атомы и электроны) как фундаментальные ингредиенты их непосредственного опыта. В ре­зультате мир ученого, представляющий собой воплощенный в пара­дигме опыт расы, культурной группы и, наконец, профессии, должен быть заполнен планетами и маятниками, конденсаторами, сложными рудами и другими подобными объектами. В сравнении с этими объек­тами восприятия чтение показаний стрелки измерительного прибора и изображения на сетчатке глаза являются тщательно разработанны­ми конструкциями, к которым опыт имеет непосредственное отноше­ние только тогда, когда ученый для специальных целей своего иссле­дования приспосабливает что-то так, как оно должно быть в том или другом случае. Не следует полагать, что когда ученый наблюдает за качающимся камнем, то единственное, что он видит, так это маятник. (Мы уже отмечали, что члены иного научного сообщества могли ви­деть сдерживаемое падение.) Однако следует полагать, что ученый, смотрящий на качающийся камень, может не иметь опыта, который в принципе более элементарен, чем восприятие колебания маятника. Другая возможность состоит не в некотором гипотетически “закре­пленном” восприятии, а в восприятии с помощью другой парадигмы, которая что-то дополняет к восприятию качающегося камня.

Все это может выглядеть более обоснованным, если мы снова вспомним, что ни ученый, ни дилетант не приучены видеть мир по частям или пункт за пунктом. Исключая случаи, когда все концепту­