53

называемая научная лингвистика бросается туда, куда указывает сло­во, изучая “смыслы”, денотаты, коннотации слова и т. д., и радуется, что так много может “раскрыть” в слове, “видеть” в нем. Потому что слово указывает на многое. Научная наивность не задается вопро­сом, не водит ли его слово за нос. Не скрывается ли существо сло­ва как раз в этом указывании — не “око” зерно слова “окно”, а само вот это указывание слова “окно” на око и есть существо слова. Суть слова в том, чтобы сказать, с-казать, показать. Слово указывает на внутреннюю форму. Оно указывает или так, что где-то внутри есть внутренняя форма, или так, что оно, слово, и есть само внутренняя форма. Но слово сначала может указывать, и только потом, поэто­му, мы смотрим туда, куда оно указывает, и видим там всевозмож­ные вещи. Слово служит для отвода глаз от себя к вещам. Но там, куда мы смотрим по указке слова, слова уже нет. Оно в указывании, в с-казывании. Здесь намечается другой, трудный подход к языку, не хоженый современной лингвистикой. Там, на том пути мы должны бу­дем сначала спросить, что такое с-казывание, указывание. В каком свете оно возможно, откуда происходит свет. Откуда происходит то, что придает смысл указыванию, без чего указывание не имело бы смысла: выбор направления. Говоря о направлении, направленности, мы должны были бы задуматься о том, что смысл в своей сути и есть направленность. Но это совсем другая страна, совсем открылся бы другой пейзаж по сравнению с тем, в котором нас заставляла нахо­диться внутренняя форма как порождение лингвистической науки»³⁴.

В цитируемой работе В. В. Бибихина интересовала прежде все­го и непосредственно «тайна» Слова — природа языка как онтоло­гической и, по сути, конституирующей человека способности. (Чего, между прочим, не понял автор рецензии на эту книгу В. В. Бибихи­на, опубликованной в глянцевом издании «Пушкин»³⁵.) Для меня также чрезвычайно важен именно такой взгляд на Слово, на язык, но меня этот аспект языка заботит в контексте куда более узкой и, отчасти, даже уходящей как бы в сторону от исканий В. В. Бибихи­на, темы — меня интересует в данном случае судьба феномена науки и методологической рефлексии, обеспечивающей, благодаря опоре на слово, культурное бытие «человека познающего», субъ­екта научного познания. В. В. Бибихин стремится раскрыть антро­пологическую роль Слова в становлении человеческого рода. Я же рассматриваю эту роль почти исключительно в рамках культурно­

34 Бибихин в. В. Внутренняя форма слова. СПб., 2008. С. 417—418.

³⁵ См.: Апполонов А. Как рубить языком сплеча. Рецензия на книгу В. В. Бибихина Внутренняя форма слова // Пушкин. № 1. 2008.

Раздел I. Методологическая рефлексия над наукой: функции и структура

исторической эпистемологии. В данной работе я рассматриваю человека как феномен европейской культуры, и соответствующим образом рассматриваю роль слова в его культурном бытии внутри определенной разновидности культурной деятельности, внутри на­уки. Да и взгляды наши на роль Слова в человеческом бытии не вполне совпадают. Но мне важно прежде всего, что понятие вну­тренней формы слова «повернуто» у В. В. Бибихина так, что позво­ляет мне прояснить («указать»), мимо чего в языке науки проходит современная «философия науки». А проходит она мимо этого, кста­ти, вместе с лингвистикой, которой, впрочем, до функций и проблем методологии никакого дела нет и быть не должно.

История методологии сложилась так, что из поля зрения «фи­лософии науки» практически полностью был вытеснен вопрос о самой «природе», о «качестве» той способности слова-знания, ко­торая позволяет «отводить глаза от себя к вещам», о способности знания «указывать» (благодаря слову, с помощью слова, внутрен­ней формой слова) на объект знания. Иначе говоря, качествен­ные характеристики той способности слова, которую акцентирует

В. В. Бибихин в приведенной выше цитате, ушли на периферию внимания также и в философско-методологической рефлексии над познавательной деятельностью. «Философия науки» сконцен­трировалась на описании и нормировании формальных проце­дур, с помощью которых фактически выполняется это «указание» на объект, и тем самым как бы переняла лингвистический, т. е. позитивно-научный взгляд на язык, спроецировав этот взгляд на функции слова в формировании культурного феномена знания. Но ведь для лингвистики способность слова «указывать» на значения есть вполне «естественная» характеристика языка как знаковой системы, которую она и изучает (описывает, экспериментирует, объясняет, применяет). При этом, как и положено нормальной по­ложительной науке, она не задает вопрос: почему? Для какой цели слово указывает на значения? Она задает вопрос: как, просто мар­кируя контексты употребления. И отвечает именно на него.

Науку лингвистику интересует, как, какими средствами в ре­альных языковых практиках слово «указывает» на вещь. Между тем, в случаях, когда речь идет о познании, т. е. когда речь идет не о функционировании сложившегося языка науки в рамках усво­енных учеными образцов и установившихся языковых практик, а о перманентном формировании нового знания и новых языковых практик, т. е., когда речь идет об использовании языка как средства познания в собственном смысле слова, становится видно, что сама-

55

то способность слова «указывать» на вещи «выполняется» лишь в силовом поле самосознания субъекта, «удерживается» усилием его рефлексии. Это «указывание» предполагает волевой, «энергий- ный» аспект и аспект культурный — «синергийный» (коль скоро речь идет не о случайном акте познания, а о познании как культур­ном феномене). Так что «указание» это требует колоссальных куль­турных и личных усилий. Сама наука может существовать лишь в силовом поле сознающего свои познавательные усилия человека. Здесь как раз вполне уместен вопрос, почему человек вообще это усилие предпринимает? Для чего ему творить новые языковые практики? Зачем? Что он надеется увидеть с их помощью? и пр. На такого рода вопросы науки вообще не отвечают, и не должны — по­зитивисты, в данном случае, абсолютно правы!

Когда представление о мире опирается на сложившиеся языко­вые стереотипы, обеспечивающие привычное, так сказать, «указа­ние» на вещи в рамках сложившихся и усвоенных человеком язы­ковых структур, культурное усилие, необходимое для познания, действительно, становится ненужным или незаметным. Но «чело­век познающий» говорить как раз учится, он непрерывно творит язык, в отличие от человека, просто говорящего достаточно бойко о самых разных известных ему вещах на известном ему языке. По­следнему нет нужды рефлексивно осознавать себя говорящим, что­бы удерживать процесс говорения на данном предмете — процесс этот удерживается сам собой своими внутренними парадигмами и формальными структурами однажды усвоенного, «естественного» языка. И, соответственно, в поле зрения лингвистики оказывают­ся языковые структуры, поддерживающие и обеспечивающие этот процесс говорения. Даже когда лингвистика обращается к истори­ческой динамике языка, она описывает естественно-исторический процесс. То же происходит и в методологии, если она просто про­ецирует характерный для науки подход на осмысление научно­познавательной деятельности — в поле зрения такой методологии оказываются формальные структуры языка ставшего, полученного и принятого знания. Их выявление — главная цель позитивистской «философии науки», намеревавшейся разработать универсальные рациональные критерии научности — критерии отбора знания, претендующего на статус научного.

С точки зрения методологии науки, ориентированной та­ким образом, собственно познание, т. е. процессы отображения реальности, процессы достижения знания в науке, изымаются из поля зрения философии науки. И в конечном итоге в центре логико-методологического анализа структуры знания оказывает-