программ более или менее очевиден. Хотя и в этом случае он не столь безопасен, как это кажется, — опасным здесь он становится для разума, ищущего способы его реализации вопреки всему. Это последнее замечание можно отнести не только к сфере научного разума, но и вообще к сфере духовной деятельности. Не могу не со­гласиться с А. Е. Маховым, начинающим свое «Введение» к «Эсте­тике» Бенедетто Кроче следующим рассуждением: «В философии есть свои утопии: ведь как возможны описания неосуществимых положений дел, так возможны и описания столь же неосуществи­мых духовых событий; чтобы быть утопистом, не обязательно изо­бражать какой-нибудь несуществующий идеальный город — мож­но описывать невозможное состояние духа и создавать тем самым утопию, не уступающую по нереальности Кампанелле. Описать вообще можно что угодно. Конструирование некоего неисполни­мого “положения духовных вещей” мы вправе счесть философской утопией»¹². В социальной сфере дело обстоит еще драматичнее. Там воплощаемая утопия становится опасной для жизни.

Поскольку в социально-гуманитарном плане утопии изначаль­но конструируются на основе эмоционального отказа людей от людьми же созданных форм общежития, то, соответственно, их эмоциональный «реализаторский» потенциал, как подчеркивал К. Манхейм, оборачивается стремлением взорвать ненавистный социальный порядок. Надо признать, что, опираясь на утопию, действительно можно взорвать социальное настоящее, но строить будущее придется из обломков, и будет оно весьма далеким от уто­пического идеала.

Представленное здесь понимание феномена утопии близко к трактовке Карла Манхейма: «Утопическим является то сознание, ко­торое не находится в соответствии с окружающим его “бытием”. Это несоответствие проявляется всегда в том, что подобное сознание в переживании, мышлении и деятельности ориентируется на факторы, которые реально не содержатся в этом “бытии”. Однако не каждую ориентацию, не соответствующую данному “бытию”, являющую­ся трансцендентной по отношению к нему и в этом смысле “чуждой действительности”, мы назовем утопичной. Мы будем считать уто­пией лишь ту “трансцендентную по отношению к действительности” ориентацию, которая, переходя в действие, частично или полностью взрывает существующий в данный момент порядок вещей»¹³.

12 Махов а. Е. Эстетика удачи // Кроче б. Эстетика как наука о выражении и как. Общая лингвистика. М., 2000. С. 3.

13 Манхейм к. Идеология и утопия // Диагноз нашего времени. М., 1994. С. 164.

Раздел III. Псевдонаука вчера и сегодня

В этом определении утопического сознания, предложенном 80 лет назад, я считаю нужным акцентировать для целей данной работы лишь выступающую сегодня на передний план научно­технологическую форму рациональности современных утопий. Соот­ветственно, я подчеркиваю в их воздействии на людей именно научно­технологическую форму «обоснования» возможности их реализации. В той мере, в какой утопия «положительно критична», она всегда со­относится с рациональными формами осмысления действительности. Формы эти, понятно, исторически менялись. Начиная с XIX столетия, утопии, предлагая свои варианты действительности, стали апеллиро­вать непосредственно к науке (и к социально-гуманитарной, и к есте­ственной). При этом мощный, и все более нарастающий «реализатор- ский» потенциал науки позволял утопическим проектам обращаться к ней и в плане критического отношения к существующей реальности, и в плане утверждения возможности реализовать идеал вопреки всему, но благодаря техническому потенциалу науки.

Прежде всего, утопии обратились, естественно, к социально­гуманитарной науке: политологии (см. ниже), истории, социаль­ной и этнической психологии. Но в данном случае в центре моего внимания «сциентистские утопии», и, особенно актуальные сегод­ня, утопии технологические — точнее, утопические моменты в тех­нологических проектах. Современные утопические проекты усили­вают эмоциональную негацию реальности прежде всего с помощью ссылок на «современную науку», на те возможности устроить мир лучше, которые она открывает перед человеком.

С Нового времени тема практической приложимости научных достижений, возможности с ее помощью, с помощью знания ис­пользовать силы природы для практических целей, отчетливо зву­чит в науке. Выражением этого и инженерной параллелью стало развитие эксперимента¹⁴. Активно-конструктивная деятельность с объектом, в ходе которой добывалось знание, обретала техническое измерение. Складывались принципиально новые методы опытного обоснования полученного в науке знания. Поскольку существую­щие трактовки научного опыта как наблюдения за природными объектами не давали общезначимых результатов, объект с помо­щью технических средств приводился в соответствие с теорией.

«Первый, кому это удалось, и был великий Галилей, но для этого

ему пришлось опыт (им является непосредственное наблюдение за

14 АхутинА. В. История принципов физического эксперимента. М., 1975; Розин в. М. Философия техники: От египетских пирамид до виртуальных реальностей. М., 2001.

явлениями природы) трансформировать в эксперимент, где соответ­ствие теории и явлений природы устанавливалось техническим пу­тем, то есть искусственно. Другими словами, в опыте природа всег­да ведет себя иначе, чем предписывает теория, но в эксперименте природа приводится в состояние, отвечающее требованиям теории, и поэтому ведет себя в соответствии с теоретически выявленны­ми в науке законами. — Галилей показал, что для использования науки в целях описания естественных процессов природы годятся не любые научные объяснения и знания, а лишь такие, которые, с одной стороны, описывают реальное поведение объектов природы, но, с другой — это описание предполагает проецирование на объ­екты природы научной теории. Другими словами, естественнонауч­ная теория должна описывать поведение идеальных объектов, но таких, которым соответствуют определенные реальные объекты. Какая же идеализация интересовала Галилея? Та, которая обеспе­чивала овладение природными процессами: хорошо их описывала (в научной теории) и позволяла ими управлять (предсказывать их характер, создавать необходимые условия, запускать практически). Установка Галилея на построение теории и одновременно на ин­женерные приложения заставляет его проецировать на реальные объекты (падающие тела) характеристики моделей и теоретических отношений, т. е. уподоблять реальный объект идеальному. Однако поскольку они различны, Галилей расщепляет в знании реальный объект на две составляющие. Одна составляющая точно соответ­ствовала идеальному объекту (конкретно в исследовании Галилея речь шла о свободном падении тела в пустоте, описываемом зако­ном равномерного приращения скорости этого тела), другая отлича­лась от него. Эта вторая составляющая рассматривается Галилеем как идеальное поведение, искаженное влиянием разных факто­ров — среды, трения, взаимодействия тела и наклонной плоскости и т. п. Затем эта вторая составляющая реального объекта, отли­чающая его от идеального объекта, элиминируется (точнее, умень­шается настолько, чтобы ее можно было не учитывать) в экспери­менте техническим способом. До Галилея научное изучение всегда мыслилось как получение об объекте научных знаний при условии константности, неизменности самого объекта. Никому из исследо­вателей не приходило в голову практически изменять реальный объект (в этом случае он мыслился бы как другой объект). Ученые шли в ином направлении, стараясь так усовершенствовать модель и теорию, чтобы они полностью описывали поведение реального объекта. Расщепление реального объекта на две составляющие и убеждение, что теория задает истинную природу объекта, которая