Раздел III. Псевдонаука вчера и сегодня

рину 2 миллиметра, он ответил, что это — одно из необъяснимых свойств N-лучей. Я попросил его повторить измерение, потянулся в темноте и снял со спектроскопа алюминиевую призму.

Он стал вращать круг, отсчитывая опять те же числа. Прежде чем включили свет, я поставил призму на место. Блондло сказал своему ассистенту, что его глаза устали. Ассистент стал уже вполне очевидно подозрительным и просил Блондло дать ему самому по­вторить опыт для меня. Прежде, чем он потушил свет, я заметил, что он очень точно поставил призму на ее маленькую подставку, углами как раз на краю металлического диска. Как только свет по­гас, я двинулся по направлению к прибору, сделав шаг с некото­рым шумом,— но ничего не тронул. Ассистент начал вращать круг и вдруг сказал Блондло быстро по-французски: «Я ничего не вижу. Спектра нет. Я думаю, что американец что-нибудь сдвинул»,— по­сле чего сразу же зажег свет и внимательно осмотрел призму. Он уставился на меня, но я не выдал своих мыслей.

На следующее утро я послал письмо в Nature. Журнал подроб­но изложил мои наблюдения, опустив, однако, сообщение о двух инцидентах в конце вечера и обозначив лабораторию просто как ту, где было выполнено большинство опытов с N-лучами. La Revue Scientifique, французский полупопулярный научный журнал, опубли­ковал перевод моего письма и разослал анкету, прося французских ученых высказать свое мнение о реальности N-лучей. В последую­щих номерах было напечатано до сорока писем, и только полдюжи­ны из них защищали Блондло. Наиболее агрессивным было пись­мо Ле-Беля, который говорил: “Какое зрелище представляет собой французская наука, если один из ее значительных представителей измеряет положение спектральных линий, в то время как призма спектроскопа покоится в кармане его американского коллеги!”. Толь­ко две статьи о N-лучах появились после этого в Comptes Rendus. Должно быть, это были запоздавшие. На ежегодном заседании Ака­демии в декабре, где была вручена премия и медаль, провозгласили, что она присуждается Блондло “за его долголетние труды в науке”.

Трагическое разоблачение в конце концов привело к сумасшествию и смерти Блондло. Он был вполне искренний и большой человек, у ко­торого “зашел ум за разум”, возможно, в результате самогипноза или чрезмерного зрительного воображения после многих лет работы с приборами в темноте. То, что сделал Вуд против собственного жела­ния, но с научной беспощадностью, было для него cupe de grice»².

2 Сибрук в. Роберт Вуд: современный чародей физической лаборатории. М., 1978. С. 229-234.

309

Но суть дела от этого не меняется. JIh6o человек, претендующий на звание ученого, сознательно принимает цели того типа куль­турной деятельности, который называется «наука», и по возмож­ности следует его требованиям в движении к таким целям, либо, при познавательно бесплодных нарушениях требований научно­сти, появляются основания квалифицировать его деятельность как псевдонаучную (чем бы она ни была мотивирована на личностном уровне). Судьей здесь является сообщество работающих ученых — хотя бы и со всей ограниченностью его познавательного опыта и его эпистемологических, культурно-исторических и социальных горизонтов. Другого судьи для оценки утверждений, претендую­щих на статус научных, просто не существует. Так строилась кри­тика псевдонауки практически до середины XX столетия. Постпо­зитивистская философия науки фактически разрушила основания такой критики.

Современная постпозитивистская методология и философия науки, предлагая сегодня сообществу ученых радикально реляти- визировать требования научности, фактически релятивизирует не столько сами формальные методологические нормы и требования, сколько размывает основания для оценки познавательной направ­ленности работы ученого — его ориентацию на развитие, на рост, на расширение научного знания путем использования налично­го знания для получения нового. Ведь в конечном счете требова­ния научности есть не что иное, как накопленный и закреплен­ный рефлексией в нормах, ориентирах и идеалах науки «родовой» опыт накопления знания, т. е. опыт расширения сферы познания путем использования наличного знания для получения нового зна­ния. При этом цели науки требуют принимать в расчет при оценке действий, которые учёный предпринимает, лишь познавательные, когнитивные факторы и соображения, и никакие иные. Другой во­прос, каков в каждом конкретном случае «вес» нового познаватель­ного результата и «вес» той или иной «нарушаемой» методологиче­ской нормы. Но ответ на этот вопрос как раз и релятивизировала постпозитивистская методология науки.

Иными словами, основным результатом постпозитивистских реконструкций истории науки является демонстрация социокуль­турной условности роста знания, т. е. самой цели непрерывных усилий, в которых только и живет знание и внутри которых раз­личного рода нормы и идеалы приобретают статус норм и идеалов научности. С точки зрения постпозитивистской философии науки любые попытки использовать методологические нормы для оцен­ки научности знания в контексте установки на рост знания рас­