Раздел II. Прикладная наука как эпистемологический феномен

ты веры». И в этой связи ему «вспоминается тезис Т. Куна о том, что при переходе от стадии научной революции к так называемой «нор­мальной науке» живой и продуктивный научный поиск сменяется консерватизмом и косностью теоретического мышления»¹².

Оставляю пока без комментария чрезвычайно продвинутую (куда-то за рамки науки) оценку теоретического мышления. В данном случае я хочу подчеркнуть другое — в этой апелляции к современной методологии науки Ф. Р. Филатов очень демонстра­тивно не совсем корректен. Современная методология науки, по преимуществу постпозитивистская, ярчайшим представителем ко­торой был Томас Кун, как раз и продемонстрировала (в частности, Карлу Попперу), что ученый, который немедленно отказывается от своей гипотезы, как только обнаруживает опровергающий ее пример, не может в принципе рассчитывать на научное достиже­ние. Совершенно необходимый науке критицизм все же не должен превращать научно-познавательную деятельность в непрерывную революцию, то есть сводить ее к бесконечным револьтам, к перево­ротам и кружению на месте без всякого прироста знания. Историк науки Т. Кун это понимал прекрасно и потому называл работу уче­ных в рамках «парадигм», ограничивающих критику и позволяю­щих не реагировать немедленно и радикально на контр-примеры, «нормальной наукой». «Нормальной» без всякой иронии. Между прочим, так Кун защищался от обвинений в иррационализме. Ведь это только марксистская идеология полагает, что революции гаран­тируют поступательное движение. С точки зрения Т. Куна, научные революции радикально разрывают преемственность в науке: науч­ные результаты, полученные в рамках разных парадигм, несоизме­римы. А когда один из самых радикальных постпозитивистов, Пол Фейерабенд, обрушился с критикой на эту самую «нормальную на­уку», то пришел к выводу: научное знание в социокультурном пла­не ничем не отличается от мифа, это тот же миф — научный миф. Между прочим, он как раз и довел идею альтернатив до предела: если научные гипотезы стбят одна другой и, по сути, являются вер­сиями мифов, то их, по крайней мере, должно быть много, чтобы можно было выбрать подходящую по социальным или культурным соображениям. Это у него называлось «принципом пролиферации» (что, кстати, чем-то напоминает употребленный Ф. Р. Филатовым вне бахтинских контекстов термин «гетероглоссия»).

Бесспорно, ограничение критики уместно в науке лишь в той мере, в какой оно не приводит к догматизму. Но действительный учет

¹² Поппер К. Логика и рост научного знания. М., 1983. С. 243.

253

этого требования означает, что методологические оценки и прошло­го, и настоящего опять-таки должны быть конкретными, чтобы быть методологически эффективными. Вот эта самая методологическая конкретность и отсутствует в статье Ф. Р. Филатова. Чтобы еще раз продемонстрировать это обстоятельство и его далеко не положитель­ные последствия, обнаруживающиеся практически во всех затрону­тых Ф. Р. Филатовым методологических сюжетах, обращусь к еще одной методологической теме. Теме, как представляется, ключевой.

«Попытаемся, — пишет Ф. Р. Филатов, — в духе постмодернист­ской критики ответить на вопрос: в чем состоит утопизм классиче­ского (или ортодоксального) психоанализа?»¹³. И отвечает: «В науке утопична любая попытка тотальной интерпретации, любая претен­зия на метадискурс, центрирующий вокруг нескольких ключевых и непременно “великих” идей все знание человека о самом себе»¹⁴.

Что настораживает в этом, вроде бы вполне правильном, рассу­ждении? Ощущение, что вместе с мутной водой «утопизма» выпле­скивается и нечто очень важное для науки вообще, и для момен­тов научно-познавательной деятельности в рамках психоанализа, в частности. (Впрочем, и по отношению к утопии возникает то же ощущение, но это особая тема, которой я коснусь в следующем разделе.) С одной стороны, с Ф. Р. Филатовым здесь вроде бы нель­зя не согласиться. А с другой, возникает вопрос: кто же это может загодя определить границы познавательной эффективности тех или иных идей? Конечно, очень хотелось бы, чтобы научная ин­терпретация сама четко обозначала «собственные границы, т. е. об­ласть своего корректного применения, не посягая на сопредельные исследовательские территории»¹⁵. Но, к сожалению, таких проце­дур наука не знает, и реальному ученому, чтобы определить грани­цы применимости тех или иных идей, все время приходится дей­ствовать так, будто он претендует на «тотальную интерпретацию», то есть считает свои идеи «ключевыми» и «великими» (в смысле их объяснительных возможностей). В этом и состоит смысл фунда­ментальности науки. Можно, конечно, сказать, что наукой движет стремление к «тотальной интерпретации», а «метадискурс, центри­рующий вокруг нескольких ключевых — “великих” — идей все зна­ние», конституирует фундаментальную науку. Только за пределами этих постмодерных определений остается именно то, чем она дей­ствительно движима. Но чтобы выразить это, следует отказаться от

¹³ Там же. С. 221.

¹⁴ Там же.

¹⁵ Там же. С. 222.