Театральный разъезд

В этой пьесе обсуждается общественное значение театра. Для Гоголя театр – это способ учительства, моральной проповеди. Основные положения его теории:

Комедия – не «низкий» жанр, как считалось ранее: «Уже в самом начале комедия была общественным, народным созданием. По крайней мере, такою показал ее сам отец ее, Аристофан. После уже она вошла в узкое ущелье частной завязки, внесла любовный ход, одну и ту же непременную завязку». Гоголь противопоставляет частную завязку общей. В то время популярен был на сцене водевиль, то есть любовная интрига в завязке, и Г. упрекали за то, что завязки нет. Но Гоголь сознательно отказывается от «вечной завязки» - любовной интриги: «Да, если принимать завязку в том смысле, как ее обыкновенно принимают, то есть в смысле любовной интриги, так ее, точно, нет. Но, кажется, уже пора перестать опираться до сих пор на эту вечную завязку. Стоит вглядеться при¬стально вокруг. Все изменилось давно в свете. Теперь сильней завязывает драму стремление до¬стать выгодное место, блеснуть и затмить, во что бы ни стало, другого, отмстить за пренебреженье, за насмешку. Не более ли теперь имеют элек¬тричества чин, денежный капитал, выгодная женитьба, чем любовь?»

Любовной интриге он противопоставляет общую завязку: «Комедия должна вя¬заться сама собою, всей своей массою, в один большой общий узел. Завязка должна обнимать все лица, а не одно или два, -- коснуться того, что волнует, более или менее, всех действующих. Тут всякий герой; течение и ход пьесы производит по-трясение всей машины: ни одно колесо не должно оставаться, как ржавое и не входящее в дело»

Гоголь по-новому понимает деление на главных и второстепенных:

«- Но все не могут же быть героями; один или два должны управлять другими.

- Совсем не управлять, а разве преоб¬ладать. И в машине одни колеса заметней и силь¬ней движутся, их можно только назвать главными; но правит пьесою идея, мысль: без нее нет в ней единства. А завязать может все: самый ужас, страх ожидания, гроза идущего вдали закона...».

Особенности нашей комедии – постоянное обращение к теме правительства и насмешек над ним: «Смешно то, что пьеса никак не может кончиться без правительства. Оно непременно явится, точно неизбежный рок в трагедиях у древних.

- Ну, видите: стало быть, это уже что-то невольное у наших комиков. Стало быть, это уже составляет какой-то отличительный характер нашей комедии. В груди нашей заключена какая-то тайная вера в правительство. Что ж? тут нет ничего дурного: дай бог, чтобы пра-вительство всегда и везде слышало призванье свое -- быть представителем провидения на земле, и чтобы мы веровали в него, как древние веровали в рок, настигавший преступле-ния».

Предмет насмешки:

«Смеяться можно; но что за предмет для насмешки -- зло¬употребления и пороки? Какая здесь насмешка! Ну, да мало ли есть всяких смешных светских случаев? Ну, положим, например, я отправился на гулянье на Аптекарский остров, а ку¬чер меня вдруг завез там на Выборгскую или к Смольному монастырю. Мало ли есть всяких смеш¬ных сцеплений?

Второй. То есть вы хотите отнять у комедии всякое сурьезное значение. Но зачем же из-давать непременный закон? Комедий в том именно вкусе, в каком вы желаете, есть мно-жество.

Второй (про себя, с горькой усмешкой). Так всегда на свете: посмейся над истинно-благород¬ным, над тем, что составляет высокую святыню души, никто не станет заступни-ком; посмейся же над порочным, подлым и низким -- все закричат: "он смеется над святы-ней".

Главное: комедия несет общественное значение. Ничто не должно мешать высокому ее социальному назначению. В «Театральном разъезде...» происходит диалог между двумя «любителями искусств». «Второй» высказывается за такое построение пьесы, которое включает всех персонажей: «ни одно колесо не должно оставаться как ржавое и не входящее в дело». «Первый» возражает: «Но это выходит уже придавать комедии какое-то значение более всеобщее». Тогда «второй» любитель искусств доказывает свою точку зрения исто-рически: «Да разве не есть это ее (комедии) прямое и настоящее значение? В самом начале комедия была общественным, народным созданием. По крайней мере, такою показал ее сам отец ее, Аристофан. После уже она вошла в узкое ущелье частной завязки...».

«Смех», по словам Гоголя, и есть то «честное лицо», тот положительный герой пьесы, который определяет ее подлинное идейное звучание. «Смех», о котором говорит Гоголь, вызывается не «временной раздражительностью», это не «легкий смех, служащий для праздного развлечения, забавы людей». Выразителем этой положительной программы в «Театральном разъезде» выступает сам автор. В своем заключительном монологе он раскрывает положительный идеал, заключенный в комедии, которая должна была пробудить в обществе «высокие движенья» и «святую любовь к человечеству» среди «самой жизни безответных, мертвых обитателей, страшных недвижным холодом души своей и бесплодной пустыней сердца...»

«Ревизор» - комедия «натуральной школы». Реалист Гоголь исследует взаимоотношения личности и общества: через изображение своих героев дает всестороннюю картину русской действительности.

Композиция:

1. Любовная интрига-треугольник – то, что традиционно считалось завязкой, не существенна. Г.обращается к общей завязке. В комедии отсутствует экспозиция (пролог), пьеса сразу начинается с завязки

2. В основе – «миражная интрига»: в Хлестакове увидели чиновника из Петербурга.

3. Кольцевая композиция – начинается и заканчивается письмом.

4. В пьесе дублируются истинная и мнимая кульминация, истинная и мнимая развязка. Можно подумать, что кульминация – сцена бала, развязка – чтение письма, однако настоящая кульминация и развяка совмещаются, это – приезд настоящего ревизора.

5. Нет стремительного развития действий. Кажется, в действии ничего не происходит, но в жизни героев многое меняется.

Образ сборного города:

Город – «Это сборное место: отвсюду, из разных уголков России, стеклись сюда исключе-ния из правды, заблуждения и злоупотребления, чтобы послужить одной идее -- произве-сти в зрителе яркое, благородное отвращение от многого кое-чего низкого». (Театральный разъезд)

Гоголевский город последовательно иерархичен. Его структура строго пирамидальна: «гражданство», «купечество», выше — чиновники, городские помещики и, наконец, во. главе всего городничий. Не забыта и женская половина, тоже подразде-ляющаяся по рангам: выше всех семья городничего, затем — жены и дочери чиновников, вроде, дочерей Ляпкина-Тяпкина, с которых дочери городничего пример брать не подобает; наконец, внизу: высеченная по ошибке унтер-офицерша, слесарша Пошлепкина... Вне города стоят только два человека: Хлестаков и его слуга Осип. Такой расстановки персонажей не было до Г. Тут - стремление охватить макси-мально все стороны общественной жизни и управления: судопроизводство (Ляпкин-Тяпкин), и просвещение (Хлопов), и здравоохранение (Гибнер), и почта (Шпекин), и своего рода социальное обеспечение {(Земляника), и, конечно, полиция. При этом Гоголь берет различные стороны и явления жизни без излишней детализации, без чисто административных подробностей,— в их цельном «общечеловеческом» облике (поэтому нет «лишних» представителей иерархии (секретарей и т.д.), их и так представляют обобщенные типажи).

В «Ревизоре», строго говоря, нет никаких обличительных инвектив. Только реплика Городничего — «Чему смеетесь? над собой смеетесь!» — могла напомнить такие инвективы. Кроме того, как уже отмечалось в литературе о Гоголе, должностные пре-ступления, совершаемые героями «Ревизора», сравнительно невелики. Взимаемые Ляпкиным-Тяпкиньш борзые щепки — мелочь по сравнению с поборами, которые учи-няют, судейские из «Ябеды» Капниста. Но как говорил Гоголь, по другому поводу, «пошлость всего вместе испугала читателей». Испугало не нагнетание «деталей» пошлости, а, используя выражение Гоголя, «округление» художественного образа. «Округленный», то есть суверенный город из «Ревизора» становился эквивалентом более широких явлений, чем его предметное, номинальное содержание.

От города в «Ревизоре» до границы — «хоть три года скачи» и не доедешь,— но есть ли на всем этом пространстве хоть одно место, где бы жизнь протекала по иным нормам? Все нормы общежития, обращения людей друг к другу выглядят в пьесе как повсеместные. Они действуют и во время пребывания в городе необычного лица — «ревизора». Ни у кого из героев пьесы не появляется потребности в иных нормах или хотя бы в частичном видоизменении старых. С первых же минут открытия «ревизора» к нему почти рефлек-торпо потянулась длинная цепь взяткодателей, от городничего и чиновников до купцов. Они знают, что их нормы и обычаи будут близки и понятны другим, как язык, на котором они говорят, хотя, вероятно, большинство из них пе бывало дальше уезда или, в крайнем случае, губернии. У Гоголя есть конкретная «единица» обобщения — его город. Опыт новейшего искусства, и в частности классицизма и Просвещения, пе прошел для Гоголя бесследно. Его город локально ограничен, и вместе с тем он «сборный». Это конкретно оформленный, осязаемый город, но бездонно-глубокий по своему значению.

Основа "Ревизора" Гоголя - это не любовная интрига, не стремление достать выгодное ме-сто, чин; драматургическую ситуацию произведения формирует "самый ужас, страх ожидания, гроза идущего впереди закона", овладевающий чиновниками. Завязка пьесы состоит в первой же фразе Городничего ("Я пригласил вас, господа... "), и с этого момента страх начинает сковывать героев и нарастает от действия к действию. Из-за этого возникает множество комических ситуаций, мы видим, какие нравы царят в городе, какие чиновники козлы и так далее. При этом в комедии нет героя-идеолога, типа Чацкого, нет и героя, сознательно водящего всех за нос. Чиновники, обуреваемей страхом, затмевающим разум, навязывают Хлестакову роль значительного лица, принимают "сосульку", "тряпку" за ревизора. Герои устремляются вникуда, за пустотой, за миражом. Именно по-этому Юрий Манн назвал интригу в "Ревизоре" "миражной интригой". Она начинается с рассказа Бобчинского и Добчинского о том, как Хлестаков заглядывал им в такрелки и что он-то и есть ревизор. Мираж материализуется с появлением Хлестакова. Без этого героя не было бы и "миражной интриги". Она ведь заключается в пре-вращении его в государственногго человека - то есть наполнении полной пустоты вы-мышленным содержанием. За всем действием, всей интригой ощущается этот большой ноль, поставленный в при-вычную для героев и зрителей позицию единицы. Гоголь специально ставит в центр пьесы героя, не догадывающегося о положении, в которое он попал, и не пытающегося извлечь из этого положения выгоду. Не герой ведет действие, а действие ведет героя – так весьма условно, но емко можно обозначить главную особенность построения комедии. В этом состоит и своеобразие разработки Гоголем ходячего сюжета о мнимом ревизоре и суть понятия «миражная интрига».

Гоголь не раз предупреждал, что Xлестаков - самый трудный образ в пьесе, потому что, сделавшись виновником всеобщего обмана, Xлестаков никого не обманывал. Герой с успехом сыграл роль ревизора, не только не намереваясь её играть, но даже не поняв, что он её играет. Лишь к середине четвёртого действия в голове Х-ва начинают брезжить смутные догадки, что его принимают за «гос. чел-ка». Образ Хлестакова - один из самых ярких типов, созданных Г. Хар-р героя совершенно новаторский в русской и мировой драматургии. И до Г. в комедиях высмеивались обманщики и плуты, лгуны и хвастуны, моты и волокиты. При этом характеристика типов обычно исчерпывалась лишь одной какой-либо чертой. Характер Хлестакова же более сложен: ему не чужда ни одна из перечисленных черт, но все они обобщены в более сложном общ-ном явлении, получившем название хлестаковщины.

X - наивный баловень, пустейший дворянчик, прожигающий средства своего отца-помещика. Он самый обыкновенный человек и, «как говорится, без царя в голове», однако вместе с тем воплощение нахальства. У героя «лёгкость необыкновенная в мыслях». «Он просто глуп, - писал Г., - болтает потому только, что видит, что его расположены слушать; врёт, потому что плотно позавтракал и выпил порядочно вина. Вертляв он тогда только, когда подъезжает к дамам». Всеми поступками героя руководит мелкое тщеславие, желание пустить пыль в глаза и сыграть роль «чином выше своего собственного». Он, по характеристике автора, «и лгунишка, и подляшка, и трусишка, и щелкопёр во всех отношениях». X может совершить любую подлость просто потому, что он лишён каких-либо представлений о добре и зле. X лжёт без видимых причин, просто из пустого тщеславия, чтобы похвастаться воображаемым положением в высшем обществе. Герой и игрок, и пошлый волокита (ухаживает как за дочкой, так и за её маменькой одновременно), и взяточник, и трус, к тому же крайне недалёкий человек. Однако в обращении с крепостными слугами герой крайне груб и проявляет «недюжинную смелость». По отношению к Осипу герой не находит других слов, как «дурак», «скотина», «грубое животное»; трактирного слугу же герой называет «скверным поросёнком». В.отм., что хлестаковщина - явление типичное, а образ Х. носит обобщающий характер: черты хлестаковщины повторялись в тысячах людей и во множестве происшествий; многие из черт героя, по словам Г., «разбросаны в разных русских характерах... и ловкий гвардейский офицер окажется иногда Хлестаковым, и государственный муж окажется иногда Хлестаковым, и наш брат, грешный литератор, окажется подчас Хлестаковым».

Безусловно, X - гениальное открытие Гоголя. В заострённой форме раскрыты неумеренные и необоснованные претензии, способность блистать при полнейшей умственной и душевной пустоте и легкомыслии; «микроскопическая мелкость и гигантская пошлость» (Бел-ский) - черты, столь свойственные дворянской и бюрократической Р. В головокружительном превращении ничтожества в значительную «персону» сказалась бессмыслица общественных порядков, культ «чина». Хар-р существующих отношений в соединении со страхом, кот-ый испытывают чиновники, заставляет всех поверить нелепой логике Д и Б: «Помилуйте, как не он! И денег не платит, и не едет - кому же быть, как не ему?.. Ей-богу он...Такой наблюдательный: всё обсмотрел...и даже заглянул в тарелки наши полюбопытствовать, что едим?» Поэтому так глубок комизм сцены в гостинице, когда Городничий уверяется, что приезжий чиновник - «тонкая штучка». Но всё дело в том, что именно здесь X простодушно высказывает о себе всю правду. В дальнейшем Хлестаков никогда сознательно и специально не разыгрывает из себя ревизора – все делают за него, даже центральную сцену вранья ведет совсем не он, как может показаться вначале. В сцене вранья мираж вырастаетдо невероятных размеров. Его преувеличения, кстати, характеризуют скудость натуры: они носят чисто количественный характер. Собственно, и враньем все произносимое Хлестаковым как-то не очень хочется называть, поскольку за враньем всегда ощущается присутствие некоей цели, которой очень хочется достигнуть. Этой цели как раз нет у Хлестакова. Нельзя также в полном смысле называть подношения денежные и натуральные, которые берет Хлестаков в 4 действии, взятками. Хлестаков просто не понимает, что это взятки, поскольку уж он-то точно знает свое положение и не может даже представить, что все вручаемое ему дается с определенной целью. Происходящее воспринимается им как очередное проявление милых нравов этого чудесного города, населенного чрезвычайно приятными и учтивыми людьми. Характерно, что и сам Гоголь настойчиво подчеркивал, что не следует воспринимать Хлестакова как традиционного комедийного плута, пройдоху, поскольку в его поведении нет заведомого умысла; неслучайно он также сравнивал Хлестакова со щепкой, попавшей в водоворот.