Монахи-визионеры

Соотношение между общим замыслом «Хроники» и монахами-мендикантами, миноритами более и братьеми-проповедниками менее, кажется весьма убедительным. Орден францисканцев, который описывает Салимбене в своем opus magnum занимает едва ли не все содержание «Хроники», поскольку даже в случаях, когда Салимбене приступает к описанию доминиканцев, еретиков или Фридриха II, он как бы сразу противопоставляет себя и свой орден этим персонажам. Несмотря на благосклонное отношение к папству, за редкими исключениями, тем не менее, Салимбене рисует образ папы-злодея: когда папа за время своего понтификата не способствовал появлению новых орденов и был гонителем уже созданных, какими были Мартин IV и Гонорий IV (f. 393 a, f. 473 b).

Кроме того, во введении разбирался вопрос о своеобразной форме орденского патриотизма, так присущего Салимбене. Интересы францисканского ордена оказываются системой взглядов, сквозь которую пармский историк смотрит на мир, и речь идет отнюдь не только о навязчивой преданности идеям флорского аббата Иоахима. Салимбене сам признается, что оставил учение Иоахима после смерти Фридриха II и не свершившегося наступления эры Святого духа⁴¹. Но сомнительно, что одновременно с отказом от иоахимитства и задолго после этого, с 1282 года до своей смерти в 1287 году, Салимбене позабыл предречение об особой избранности францисканцев.

Из списка видений, представленных в «Хронике», условно можно выделить особый тип визионерских рассказов, тем или иным образом связанных с жизнью в ордене. Как в каролингскую эпоху предпочтение отдавалось королевским снам («via regia» снов, по словам Ле Гоффа) ⁴², так Салимбене, выбирая видения для своей « Хроники», главными ролями наделяет монахов, в меньшей степени клириков и мирян. У Салимбене короли и императоры не видят даже кошмаров⁴³.

В одном практически все видения схожи: в стремлении автора иносказательно зафиксировать образ идеального ордена и составить своего рода примеры, exempa, которые могли бы наставить читателя, в данном случае – монаха-францисканца. Сам рассказ о каком-либо показательном случае не так важен, как следующие за ним моральные размышления в форме бесчисленных цитат из Писания⁴⁴.

Салимбене словно заинтересован в проповедничестве более, нежели в труде историографа. Поэтому исторический аспект, вопрос истинности и достоверности в передаче того или иного рассказала, видения или сна его волнует меньше, чем то, в какой степени рассказ может послужить поводом к нравственному поучению. Следовательно, наш автор в угоду морализаторству заведомо готов исказить, «приукрасить» или сочинить историю и облечь ее в красивую форму, состоящую из exemplum и цитат из Библии.

2.1. Францисканские видения

В следующем видении Салимбене рассказывает, как некоему брату-проповеднику Якобину из Пармы перед смертью, когда он сидел в больничном покое и бодрствовал (vigilanti) явился (apparuit) брат-минорит Герард из Модены с целью засвидетельствовать, что Якобин будет вечно пребывать с Господом за свое преданное служение и праведную жизнь⁴⁵. После этого образ Герарда исчез (disparuit), и Якобин поведал о счастливом видении⁴⁶ братьям.

Пассажу о видении предшествует типичное для «Хроники» отступление в духе поучительной истории о религиозном движении «Аллилуйя», к которому Салимбене относится весьма благодушно. Движение зародилось в 1233 г., когда Салимбене был еще молод и особенно увлечен идеями флорского аббата на фоне непрекращающегося противостояния империи и папства, участники движения проповедовали идеалы вечного мира и восхваления Бога⁴⁷. Разумеется, покаянные гимны проповедников с зажженными свечами и ветвями в руках не могли не задеть душу Салимбене, поэтому в «Хронике» читатель находит огромное количество добродушных воспоминаний о братьях, с которыми Салимбене случалось общаться. Это важно, поскольку в целом столь положительное и безоговорочное отношение к каким бы то ни было формам монашества, исключая францисканство⁴⁸, представляет скорее редкость в общей системе мировоззрении Салимбене, которое запечатлено на страницах его «Хроники». Кроме того, Салимбене рисует образ братьев как больших друзей францисканского ордена, чего нельзя сказать о доминиканцах.

Однако если учесть, что Салимбене строил свой рассказ о братстве «Аллилуйя», подробно описывая отдельных его членов (например, целая глава посвящена брату Бенедикту, за которым Салимбене наблюдал в Парме), однако после этого начинает внезапно повествовать об обычных братьях-проповедниках, то трактовать появление в рассказе доминиканцев представляется несколько затруднительным.

Тем не менее, можно предположить, что Салимбене намеренно стремился связать истории о трех благочестивых доминиканцах (Иоанн из Виченцы⁴⁹, Якобин из Пармы, Варфоломей из Виченцы⁵⁰) с положительной репутацией «Аллилуйя». Прибегая к этой уловке, Салимбене, прежде всего, выделяет этих трех персонажей из общей доминиканской среды, отнюдь не милой его сердцу. В рассказе о них чувствуется трудно скрываемая радость от той только мысли, что братья Иоанн, Якобин и Варфоломей – «другие», по праведности своей ближе стоящие к миноритам, нежели к братьям-проповедникам, и в случае с Якобином из Пармы засвидетельствовал его святость францисканец Герард из Модены. Францисканец является посредником Господа, роль визионера здесь существенно размывается.

На мой взгляд, в неоднозначных чувствах Салимбене нет ничего особенно удивительного хотя бы потому, что противоречивость изложения присуща стилю Салимбене так же, как и его безудержное желание поведать о каждом, с кем ему приходилось общаться. Кроме того, необходимо было как-то подтверждать иоахимтские чаяния о двух орденах Иоахима, которые ведут святую жизнь и таким образом ведут общество к царству Святого духа. Казалось бы, «ортодоксальный» иоахимизм не проводит никакой разницы между достоинствами францисканцев и доминиканцев, никого из них не наделяя какими-либо преимуществами. Тем не менее, в этом аспекте Салимбене ни в коем случае не может примириться со своим флорским кумиром, говоря о проповедниках как «охотниках на людские души», подобно искусному зверолову Исаву, в то время как францисканцы, подобно кроткому Иакову, «более склонны к покою созерцания и молитвы, и набожности» ⁵¹.

У меня есть подозрение, что аллегория Исав-Иаков может кое-что прояснить в запутанном фрагменте о трех социальных религиозных группах. Поскольку Исав (ветхозаветный прообраз доминиканцев) в итоге продал свое первородство брату Иакову (францисканцам, «живущим в шатрах» Быт. 25:27), мендиканты становятся как бы родоначальниками избранного «народа» (ордена), а старший брат подчиняется младшему⁵². При этом, Салимбене ни в одном из фрагментов не приводит расшифровки запутанной аллегорической схемы. Во многом один рассказ становится сравнительно понятным лишь при внимательном прочтении другого описания, разница между которыми, по меньшей мере, в сотни страниц. Всё в «Хронике» Салимбене подчинено скрытому, непоследовательному порядку.

По смыслу к патриотическим настроениям Салимбене-францисканца примыкает еще одно видение, связанное с рассуждением о высших чинах ордена братьев-проповедников (f. 451 c). Некоему монаху-доминиканцу ⁵³ привиделось, что число генеральных магистров ордена равняется количеству букв в слове «dirigimur» («нами управляют» – уже не самая почтительная коннотация…), что означало бы прекращение жизни ордена (оставались только буквы U и R). Салимбене охотно верит этой истории, допускает натяжку, но видит в этой фантазии пророчество Иоахима: «Орден братьев-проповедников должен будет принять страдание вместе со всем клиром, а орден братьев-миноритов просуществует до конца времен»⁵⁴.

После небольшого отступления (в духе Салимбене) необходимо остановиться на фигуре загадочного Герарда из Борго, который являлся брату Якобину перед смертью. Дело в том, что Салимбене рисует весьма неоднозначный портрет Герарда. Герард предстает то как талантливый подеста Пармы, «приведший к согласию враждующие стороны», то как приверженец императора Фридриха II, за что и был лишен почетной должности, то как покорный брат ордена, «совершивший много замечательных постпуков» (f. 239 a). Если верить Салимбене, Герард находился рядом с ненавистным Салимбене братом Илией (f. 246 c, f. 278 b). Более того, в «Хронике» есть рассказы, которые свидетельствуют об определенном влиянии, которое Герарду удавалось оказывать на вспыльчивый нрав Илии, при этом Герард, судя по всему, осознавал «порочность» Илии, однако ни разу ему не воспротивился (f. 250 d)

Герарду и самому впоследствии было явлено «сокрытое» видение (f. 278 b). Салимбене не говорит прямо о видении, но, судя по контексту, Герарду ночью, когда он бодрствовал без сна (noctem duxit insomnem), повидалось, увиделось (videbatur sibi) огромное количество бегающих бесов, которые к тому же издавали какие-то страшные возгласы. Пожалуй, бесы были ниспосланы Герарду именно в видении, только видение длилось не мгновение. Но почему правильному францисканцу, «близкому другу блаженного Франциска» являются бесы?

Необычность ситуации заключается в том, что этот случай произошел в обители Челла ди Кортона, куда Герард отправился целью получить доверительную беседу с канувшим в забвение бывшим генеральным министром Илией. Герард желал склонить нерадивого Илию на некий правильный путь, жить по-францискански, по слову Писания, но, если верить Салимбене, Илия вопреки всему предпочел оставаться неправедным. В таком случае можно полагать, что бесы адресованы некими инфернальными силами скорее ему, нежели благородному Герарду, который своим авторитетом в среде францисканцев, блестящей репутацией, всеобщим уважением, «монашеским либидо», если угодно, только усиливал потенциал видения. Получается, что роль Герарда по сравнению с прошлым видением (где персонажем видения был он сам) не особенно изменилась: он продолжает оставаться посредником Господа ⁵⁵.