1. Авторитет автобиографичных видений.

Первым хронологически и, пожалуй, по смыслу является видение, которое было явлено Салимбене после его ссоры с отцом (f. 224 c). Ночью Салимбене увидел Деву Марию с младенцем Иисусом, сидящую на алтаре, очевидно, в некой францисканской обители в городе Фано, где прибывал на тот момент Салимбене и где накануне видения состоялась его беседа с отцом. Кроме того, Мария великодушно доверяет Христа Салимбене. Так продолжалось некоторое время, после чего Мария покинула обитель до утрени.

На первый взгляд не понятно, о видении или сновидении ведет речь, поскольку «привиделось» (videbatur mihi) повествования и указание на ночное время суток можно трактовать двояко: и как видение вообще, и как сновидение. Но по завершении рассказа Салимбене вспоминает, что он «успокоился, и видение исчезло» (acquevi, et disparuit visio), и только тогда становится очевидным, что подразумевалось все-таки именно видение. Нельзя быть однозначно уверенным в том, что Салимбене употребил двойственные понятия как бы бессознательно, инстинктивно, без умысла ввести в заблуждение читателя. Я допускаю, но не утверждаю, что Салимбене предусмотрительно подчеркивает, что явление ему образа Богоматери с младенцем было именно видением, хотя могло оказаться и сном. Так или иначе, видение обладает большей значимостью³⁶.

Показательно, что Салимбене сообщает о своем эмоциональном беспокойстве, что позволяет судить об этом видении как о форме религиозного экстаза с присущим мистическому учению развитием души. Казалось бы, такую автобиографию нельзя написать по литературному канону, поскольку путь саморазвития по определению индивидуален и уникален. Однако, в средневековой житийной и автобиографической литературе сплошь и рядом встречаются примеры, далекие от исключительного содержания, но написанные согласно шаблону, основные вехи, этапы человеческой жизни создаются в этих произведениях также по трафарету³⁷. Духовное преображение Салимбене знаменуется непосредственным общением с божеством, что в свою очередь демонстрирует значимость его отказа от мира и окончательного обращения.

Это важно, поскольку автобиографичность видения делает его как бы более достоверным, видению со слов и глаз очевидца можно больше доверять. Жанр автобиографии исключает вероятность появления в тексте неоднозначных абстрактных речевых оборотов из серии «мне поведали», «однажды один монах», «случилось так, что», которые заведомо сообщают о некой «легендарности» предстоящего рассказа.

Салимбене говорит сам о себе, конкретно и без посредников, поэтому все три ступени создания видения, о коих было выше сказано, оказываются тесно взаимосвязанными. Отчасти это роднит воспоминание Салимбене с грандиозными видениями-нарративами св. Отлоха Эммерамского или Гвиберта Ножанского, равно как и с библейскими³⁸ и апокрифическими визионерскими традициями.

На фоне всех визионерских рассказов хроники это видение действительно в широком смысле слова является уникальным и единственным. Обет молчания, который Салимбене обещал хранить³⁹, наделяет видение еще большей ценностью и авторитетом, поскольку «Хроника» оказывается первоисточником, в котором по праву хранится «драгоценное» видение. Кроме того, Салимбене, описывая свое тайное свидание с Богоматерью и Христом, нескромно указывает на свою богоизбранность.

Несколько труднее толковать содержание видения. Отрекаясь от своего мирского прошлого, от своих родителей, Салимбене приподнимает завесу мира горнего, заслужив благословение «небесных» родителей. По крайней мере, образ Богоматери с младенцем не кажется мне случайным. Пренебрегая общим описанием пространства, Салимбене вводит образ алтаря, «сердца церкви», пред которым он якобы распростерся перед явлением Марии, которая впоследствии сидит на «том месте, куда кладут дары и чашу». А Алтарь (alta ara – возвышенный жертвенник) символически можно толковать широко: как горний мир, как место Страстей и Воскресения Христа, как Небесный алтарь. Вместе с тем алтарь – место, где совершается евхаристия, символизирует Христа. Хотя в литургической практике алтарь мог выражать гораздо больше или являть еще ряд символических значений, в данном случае этот элемент храмового пространства в соответствии с избранной Салимбене генеральной линией символического изложения поддается весьма приемлемой трактовке.

Для более полного представления о том, как Салимбене толкует алтарь, и что мог бы символизировать образ жертвенника в его видении, целесообразно обратиться к еще одному рассуждению Салимбене о литургии и символическом понимании мессы (f. 349 d). Тело Христово, как манна была дана с неба, ежедневно дается с неба во время пресуществления Святых Даров, поскольку манна есть прообраз Тела Христова. Далее, он приводит длинную цитату из «Диалогов» Григория Великого о том, что по гласу священника во время Евхаристии «открываются небеса» и т.п.

Наиболее важна, на мой взгляд, идея о соединении противоположностей во время Причастия: «низкое соединяется с высоким, земля – с небесами, видимое и невидимое сливаются воедино»⁴⁰, а невидимый в обыденное время Христос, сущий на небесах, оказывается сидящим на алтаре. Во время таинства Евхаристии различные мистические видения оказываются как бы объяснимыми и понятными, даже неизбежными.

Два Града не смешиваются пространственно, Салимбене не странствует во время своего видения. Между тем земное и небесное в описании Салимбене кажется соединенными. В сущности, такое же слияние реального существования и небесного явилось Салимбене во время молитвы. Пожалуй, важно, что шествие с небес на землю осуществляется единственно по воле Господа, т.е. Бог раскрывает тайну лишь стяжавшему с небес милость Господа своим благочестием и праведностью в земных делах.