Историография

Изучение феномена снов и видений в "Хронике" Салимбене предполагает внимание по меньшей мере к двум условно конструируемым группам исследовательской литературы: научные труды, посвященные истории францисканского ордена вообще и "Хронике" Салимбене в частности, и круг работ, в которых по-разному рассматривается проблема "визионерского фонда" эпохи Средних веков.

Несмотря на то, что обе группы неизбежно распадаются на множество более узких и специальных тем, такая классификация историографии кажется мне допустимой в силу степени изученности материала. Кроме того, обозначенные рамки позволяют рассматривать связанные с "Хроникой" аспекты под разными углами зрения, и два крупных историографических блока нисколько не умаляют ценности более специальных исследований. Напротив, во время работы с основным источником меня интересовали исследования, преимущественно отражающие особенности "Хроники" и миропонимания ее автора. Равным образом история борьбы, например, между папой и императором имеет значимость в связи с тем влиянием, которое оказывало это противостояние на взгляды Салимбене, которым пронизано его сочинение, без понимания которых невозможно не только изучение снов и видений, но и хоть сколько-нибудь правильное прочтение "Хроники".

Если говорить об отечественной историографии, то вплоть до сегодняшнего дня научную ценность представляет великолепная диссертация П.М. Бицилли, целиком посвященная Салимбене (1916 г.)¹. Бицилли смотрит на "Хронику" как на едва ли не единственную возможность изучать личность Салимбене. Салимбене-историк отступает на второй план, уступая место мировоззрению Салимбене, которое интересует Бицилли прежде всего как ключ к пониманию определенного культурного периода². Преимущественный интерес к автобиографической части "Хроники", однако, не лишает исследования Бицилли подробной внешней и внутренней критики источника, рассуждений о противоречивом и запутанном способе изложении Салимбене и его проповеднической манере, о его целях и намерениях, поисках возможных источников вдохновения автора. Бицилли весьма подробно анализирует отношение Салимбене к империи и императору, к устройству и противоречиям в ордене, к народным и еретическим волнениям и партийной борьбе в городах Ломбардии, что предваряет серьезный методологический вывод.

Развивая идеи Л.П. Карсавина об особой религиозной напряженности в XIII веке, Бицилли, тем не менее, одновременно находит его подход неприемлемым и полемизирует с ним: «Религиозность не есть нечто самодовлеющее, само в себе существующее, и изолировать религиозные переживания от всех прочих для углубленного изучения их, - прием искусственный и грозящий умертвить живую ткань истории»³. Таким образом, концепция Бицилли допускает поиск определенных параллелей между религиозными переживаниями и теми или иными изменениями в социальной, политической и экономической жизни во всем многообразии ее проявления⁴. Иными словами, мы можем изучать религиозное мировоззрение, воображение, к коим, безусловно, относится сфера сновидений, истолковывая эти феномены с учетом многих сторон индивидуальной и общественной жизни, не замыкаясь единственно на религиозных концептах.

При всей неумолимой значимости «Очерков религиозной жизни Италии в XII-XIII вв.» (СПб., 1912), Л.П. Карсавин действительно смотрит на историю францисканского ордена несколько однобоко, отдавая предпочтение анализу «религиозного фонда» и рассмотрению францисканства братства-ордена и всех последующих из этой оппозиции противоречий в среде мендикантов сквозь призму многообразия религиозных чаяний и движений в XIII веке. Но следует понимать, что грани различия между взглядами двух исследователей оказываются весьма зыбкими, и обе работы написаны все-таки одном методологическом русле. Кроме того, пожалуй, труды этих авторов замыкают тесный круг отечественной историографии, в которой изучаемый мной вопрос освящен с достаточной полнотой.

Однако некоторые принципиальные моменты книги Бицилли кажутся мне спорными. Во-первых, Бицилли полагает, что Салимбене ценен для нас причудливостью своего стиля, чудачеством его персонажей, но никак ни своей начитанностью старой и новой литературой⁵. Даже самое посредственное знакомство с обширным критическим аппаратом современного издания «Хроники» свидетельствует об обратном. Так, в списке цитируемых сочинений в «Хронике» встречаются указания на произведения Цицерона, Макробия Амвросия Феодосия, на самый широкий круг трактатов Августина Блаженного, на «Диалоги» Григория Великого, на «Этимологии» Исидора Севильского, Декрет Грациана. Это важно, поскольку каждый из этих авторов так или иначе повлиял на развитие онирической теории Средних веков, если такое обобщение допустимо. Это заставляет предполагать, что Салимбене был если не весьма осведомлен, то хотя бы косвенно знаком с классификацией снов и видений и традиционного отношения к ним.

Кроме того, вопрос о принадлежности Салимбене к ученой или народной культуре (хотя эти обобщения весьма коварны) оказывается существенным при изучении снов и видений. В историографии по проблеме визионерского феномена довольно часто предлагается смотреть на официальную онирическую доктрину, которая так или иначе во всей динамике отражается в сочинениях авторитетных писателей, в связи с народным, нередко запрещенным толкованием и восприятием визионерского опыта, внутри которого формируется литературная форма видений и сновидений со всеми особенностями дидактического жанра.

Я сомневаюсь, что Салимбене во время записи своего сна или переписывания сна папы Иннокентия III перед глазами держал Комментарий на «Сон Сципиона» Макробия или же четвертую книгу Диалогов Григория Великого, но он несомненно знал, в частности из специального круга литературы, что определенные формы снов являются проявлением греховности со всеми вытекающими из этого последствиями для монаха францисканского ордена. И в определенных фрагментах он, на мой взгляд, намеренно описывает исключительно сны божественного происхождения.

Второй момент заключается в разборе «Хроники», на основании чего Бицилли приводит допущение того, что запутанность и отсутствие определенной цельности повествования – результат бесповоротного разочарования Салимбене в учении флорского аббата Иоахима после смерти императора Фридриха II⁶. Бицилли прав, когда замечает, что с той же силой, что и иоахимитство, Салимбене завладела идея зарождения особого национального самосознания в городах на Севере Италии в связи с гвельфскими и антиимперскими настроениями, местным патриотизмом в ордене и так далее⁷.

Но, на мой взгляд, в своих убеждениях оставался все-таки приверженцем иоахимовой теории. По крайней мере искусством построения библейских аллегорий он владел превосходно. Этот момент важен, когда мы говорим о его способе воспринимать и толковать события потустороннего мира, которыми он, вероятно, был весьма озабочен, и реального, проводить между ними аналогии и сравнения и с определенным идеологическим, политическим, религиозным умыслом записывать эти идеи в свою «Хронику» под видом снов и видений.

На стыке историографии, посвященной францисканству, Салимбене и его творчеству, и круга работ о средневековых визионерах и сновидцах, пожалуй, стоит уже практически самостоятельно междисциплинарное направление в гуманитарном знании, охватывающее вопросы зарождения личности и автобиографии в Средние века. В рамках моей работы существенным оказался сборник сочинений, состоящий из важнейших средневековых автобиографий. Кроме того, особенно полезным является пример ранних онирических автобиографий («Исповедь» Августина, «Книга видений Отлоха Сент-Эммерамского) и более поздних мистических францисканских откровений (например, Блаженной Анджелы из Фолиньо)⁸.

Что касается литературы о снах и видения, то в отечественной историографии, пожалуй, наиболее полно это тема представлена в подробном обзоре средневекового жанра видений в работе филолога и литературоведа Б.Я. Ярхо⁹. Работа в целом оказывается достаточно информативной, но исследователь рассматривает видения лишь с точки зрения художественной литературы, прерогативу отдавая изучению тонкостей и особенностей жанра.

Стоит отметить большое число статей М.С. Петровой, которые были сравнительно недавно изданы в отдельной монографии, посвященной фигуре крупнейшего «теоретика» снов в истории Западной Европы, известному благодаря своему Комментарию на не менее известный «Сон Сципиона» из IX книги трактата «О государстве» Цицерона¹⁰. Пожалуй, в отечественной историографии переводы и работы М.С. Петровой – едва ли не единственный качественный анализ средневековых представлений о снах, не считая нескольких статей в энциклопедиях.

Значительно полнее вопрос освещен в зарубежной историографии. Начиная со второй половины XX столетия и до сегодняшнего дня в работах ряда исследователей довольно динамично развиваются различные подходы и взгляды на правильное прочтение и понимание средневековых снов¹¹. К их числу можно отнести классическую монографию П. Динцельбахера¹², ряд эссе Ж.Ле Гоффа¹³, Ж.-К. Шмитта¹⁴, М.Э. Витмер-Бутш¹⁵.

В процессе своего повествования я стремилась так или иначе использовать методологические изыскания предшественников, в пределах возможного излагая. Однако характерно, что при всем многообразии взглядов и предлагаемых трактовок внимание исследователей обращено либо на крупные видения-нарративы, либо на знаменитые сны, которые описываются, например, в агиографической литературе («Житие св. Мартина» Сульпиция Севера) или в раннесредневековых хрониках («История франков» Григория Турского, «История англов» Беды Достопочтенного). Одновременно с этим сны и видения в сочинении Салимбене упорно обходятся молчанием.

Источник

«Хроника» Салимене была написана в период с 1283 по 1288 г. и является самым масштабным произведением Салимбене и единственным из его трудов, сохранившихся до наших дней. Пожалуй, одним из первых, помимо братьев-францисканцев, кто обратился к ее изучению, был гуманист Флавио Бьондо, которому было известно утратившееся сочинение Салимбене, в котором, в угоду обычаю, он приводил отнюдь не лестные сведение о императоре Фридрихе II. Все сведения о судьбе и жизни Салимбене, которыми мы располагаем, известны исключительно со страниц его произведения.

По остроумному замечанию Э. Эмертона, «Хроника» - отнюдь не ответ на любопытство племянницы¹⁶, хотя Салимбене мотивирует свой труд именно этим (f. 288 a)¹⁷. Исследователи, изучавшие жизнь и творчество пармского монаха, как правило, единогласны во мнении, что Салимбене писал прежде всего историю францисканского ордена с учетом всего многообразия религиозных и еретических течений в Северной Италии. Пожалуй, как «Историческое зерцало» Винцента из Бове является преимущественно доминиканской историей, отличающей ее от монастырской, «ученой» истории¹⁸, так и «Хроника» Салимбене оказывается отражением истории францисканского ордена с известным влиянием на процесс создания произведения францисканского образа жизни и морали.

Убедительными кажутся доводы Бицилли, большую часть своего труда посвятившего вопросу отношения Салимбене к империи, императору и витавшей в воздухе независимости североитальянских городов. Это действительно одна из ключевых ветвей повествования Салимбене. Отнюдь не случайно «Хроника» вызвала такой интерес у немецких историков рубежа XIX-XX столетий. К слову, автограф «Хроники» хранится в Ватиканской библиотеке, однако существует огромное количество копий. Первый, неудачный вариант, был издан в Парме в 1857 г. Альфред Дове в 1873 г. в Лейпциге издает оригинал и перевод «Хроники» на немецкий язык. В 1913 г. появляется издание «Хроники» под редакцией профессора Освальда Гольдер-Эггера.

Говоря об истории текста, не менее важным, на мой взгляд, является факт сопричастности автора к учению флорского аббата Иоахима. Хотя на протяжении своей жизни Иоахим оставался в лоне католической церкви, с легкой руки его толкователя монаха-францисканца Герарда из Борго Сан-Донино¹⁹, комиссия клириков в Ананьи отметила некоторые спорные моменты не только в смелом предисловии Герарда, но и в текстах самого Иоахима. С тех пор «иоахимизм», огромную популярность взыскавший среди мендикантов, стал едва ли не синонимом страшной ереси, то и дело вызывавшей опасения в Риме. Существует тезис и том, что иоахимизм в широком смысле существовал и до Иоахима, и истоки его следовало бы искать в мистике. Например, в сочинениях цистерцианского мистика Исаака из Стеллы или в мистике любви Бернарда²⁰.

История человечества, по Иоахиму, уже прошла две стадии: ветхозаветную, когда человек-раб воспринимал Бога как господина, и новозаветную эру, когда отношения между верующим и Богом были чем-то наподобие отношений отца и ребенка. На момент написания сочинения мир находится в ожидании третьей эпохи Святого духа, которая и будет завершением всей человеческой истории. Современное общество находится на шестом дне второго периода, следовательно, близится день великой субботы. Царство Святого Духа по смыслу связывается с Тысячелетним царством Апокалипсиса²¹. В третий период человечество сможет постигнуть истину во всей ее полноте, что, кстати, резко противоречит идеи о непостижимости божества в принципе²².Создается впечатление, что Салимбене по-настоящему одержим идеями Иоахима даже на закате своей жизни, когда стало очевидно, что пророчества Иоахима – не более, чем светлая эсхатологическая утопия.

Однако суть предсказаний Иоахима, мне кажется, не так важна с точки зрения настоящей работы, как специфический метод, который избрал Иоахим и который превращает его экзегезу в причудливое сплетение цитат из Писания с его личным, в полном смысле слова субъективным мироощущением. Во многом Салимбене следует за флорским аббатом. Поэтому многие вольные допущения, в том числе в описании снов и видений, которые в свою очередь по определению являются чем-то сугубо субъективным, с трудом поддающемся общению, не должны вызывать удивления. Напротив, учитывая пристрастия Салимбене, открывается больше возможностей для познания его логики.

Каждый, кто знаком с «Хроникой», заметит, что это произведение далеко от структуры и порядка. Способы изложения Салимбене постоянно сменяю друг друга, создавая хаотические текст с разного рода хронологическими противоречиями. В связи с этим визионерский материал распределен неравномерно, случайно, и порой эпизоды, между которыми расстояние в сотни страниц, в конечном итоге перекликаются, что позволяет более-менее дифференцировать сведения.

Тем не менее, помимо предложенной мной классификации снов и видений, исходя из текста «Хроники» можно выделить отдельные, сравнительно цельные блоки, посвященные, например, обличению кардиналов, критике священников, сторонникам Церкви в городах, не говоря уже о Книге о прелатах, в которой яро критикуется печально известный генеральный министр ордена Илия Кортонский. Это предполагает особый подход к тексту, позволяющий относительно адекватно и с осторожностью оценивать рассказы пристрастного Салимбене.

* * *

Работа поделена на две части, каждая из которых распадается на несколько составных частей. Анализ снов предваряет глава о видениях, поскольку я склона расценивать отношение снов к видениям как частного к целому. Два феномена, безусловно, перекликаются между собой, что также нашло отражение в работе.