5. Повествователь в произведениях с-Щедрина 60-70х

В этот период творчества С-Щ создал такие произведения как: «История одного города», «Дневник провинциала в Петербурге», «Помпадуры и помпадурши» и другие. С-Щ использует в них разные способы повествования, в зависимости от замысла того или иного произведения.

Так, например, в «Дневнике провинциала в Петербурге» С-Щ общается с читателем от первого лица. Он так и начает произведение словами «Я в Петербурге». Затем ставит ряд вопросов – «Зачем я в Петербурге? по какому случаю?», тем самым налаживая доверительный диалог с читателем. С-Щ как бы заставляет читателя рассуждать вместе с ним, иногда употребляя также местоимение «мы», обозначая свою общность с читателем (Мы, провинциалы, устремляемся в Петербург как-то инстинктивно.)

Благодаря повествованию от 1 и 3 лица, Щедрин также добивается того, что читатель погружается в описываемую автором действительность и проживает ее вместе с автором (Каждое утро, покуда я потягиваюсь и пью свой кофе, три стука раздаются в дверь моего нумера.).

Иначе в «Истории одного города». В открывающем истории «Обращении к читателю» С-Щ общается с читателем как некий издатель, нашедший летопись города Глупова. Затем он меняет маску и обращается к читателю уже от лица самого летописца (…Таковы-то были мысли, которые побудили меня, смиренного городовогоархивариуса).

На протяжении всего текста С-Щ свободно играет с масками, повествуя то от имени летописца (Не хочу я, подобно Костомарову, серым волком рыскать по земли…), то от имени издателя (Так начинает свой рассказ летописец, и затем, сказав несколько слов в похвалу своей скромности, продолжает.)

Более сложные отношения между повествователем и персонажем в романе «Убежище Монрепо». Переход авторского «я» в «я» персонажа и наоборот осуществляется в основном на границе образно-художественного и отвлеченно-логического. В сценах, картинах, диалогах «я» «прикидывается» типичным представителем обличаемого мира, достойным собеседником Грацианова, Разуваева, «батюшки». В последующих или же предваряющих обобщенно-публицистических «рассуждениях», в ответственно-формулировочных высказываниях слово, как правило, берет сам Салтыков. Так, авторский голос хорошо различим в итоговых характеристиках «культурного человека», в отступлении о людях сороковых годов, в мечтаниях на тему о величии России.

6. Губернские очерки и их место в развитии рус литры 50-60х

Вернувшись после ссылки на Вятку в Петербург, он создает свои знаменитые «Губернские очерки» (1856—1857), опубликованные под псевдонимом «Н. Щедрин», навсегда закрепившимся за писателем.

Эта книга, где впервые ярко обнаружилось выдающееся сатирическое дарование

Салтыкова-Щедрина, принесла автору шумный успех и сделала его имя известным всей читающей России. О нем заговорили как о писателе, который талантливо воспринял традиции великого Гоголя и стал на путь еще более смелого и беспощадного осуждения социального зла.

«Губернские очерки», появившиеся в разгар борьбы за освобождение крестьян от

крепостного права и с беспрецедентной смелостью обличавшие узаконенный царизмом произвол чиновничества, были использованы передовой русской интеллигенцией, возглавлявшейся

Чернышевским и Добролюбовым, для пропаганды революционных идей.

Чернышевский назвал первую сатирическую книгу Салтыкова «благородной и

превосходной», а ее автора — писателем «скорбным и негодующим». «Никто... — писал он,— не карал наших общественных пороков словом более горьким, не выставлял перед нами нашихобщественных язв с большею беспощадностью».

Исключительность успеха «Губернских очерков» во второй половине 50-х годов определялась, в первую очередь, не художественными достоинствами произведения, а тем его объективным звучанием, теми его качествами, которые дали Чернышевскому основания не только назвать книгу «прекрасным литературным явлением», но и отнести ее к числу «исторических фактов русской жизни.

В «Губернских очерках» современники увидели широкую картину жизни России последних лет крепостного строя. Чтобы создать эту картину, Салтыкову нужно было, по его словам, «окунуться в болото» дореформенной провинции, пристально всмотреться в ее быт. В литературе давно уже показано, как плотно насыщены «Губернские очерки» вятскими наблюдениями и переживаниями автора (хотя далеко не ими одними)³. С Вяткой, с Вятской и Пермской губерниями связаны «герои» первой книги Салтыкова, бытовые и пейзажные зарисовки в ней, а также ее художественная «топонимика». Непосредственно из вятских наблюдений заимствовал Салтыков сюжетные основы для большинства своих «очерков», за исключением, впрочем, раздела «Талантливые натуры», мало связанного с вятским материалом.

Обозрение крутогорской жизни «ведется» в «Очерках» «отставным надворным советником Щедриным», участником изображаемых недавних событий, оставившим о них свои «записки». Раздвоение автора на «рассказчика» (в данном случае «мемуариста») и «издателя», нашедшего рукопись, — прием, распространенный в литературе.

Однако «надворный советник Щедрин» — это не только условный персонаж, определенный прием в композиции произведения. Это вместе с тем и живущее в нем лицо, объективный художественный образ.

Правда, образ как бы дробится и множится в гранях нескольких характеристик, кажущихся с первого взгляда взаимоисключающими. С одной стороны, «автор записок» — всего лишь служилый обыватель Крутогорска. Он причастен всем «провинностям» местного чиновничества, не отделяет себя от него и даже в «прожектере» Живновском угадывает «нашего поля ягоду». Вместе с тем со страниц интимно-лирического «дневника» этого «обывателя» возникает автопортрет передового русского человека, воспитанного на умственных настроениях эпохи 40-х годов — настроениях Белинского, Герцена, Петрашевского, — но оказавшегося в «растлевающих» условиях далекой провинции перед трагически ощущаемой угрозой «примирения» с миром социального зла. С одной стороны, «автор записок» с уверенностью говорит о себе как о «вполне деловом человеке» и доказывает своим собеседникам необходимость и возможность приносить пользу в любой, хотя бы и самой малой сфере практической работы, которая для него является синонимом труда честного чиновника. С другой стороны, он с такой же решительностью признает себя, напротив того, «человеком негодным» к практической деятельности, потому что последняя необходимо требует сделок с «совестью» и «рассудком», а он «идеалист», отрицающий компромисс.

Основа «концепции» русской жизни, художественно развернутой в "Губернских очерках", – демократизм. Салтыков полон чувства непосредственной любви и сочувствия к многострадальной крестьянской России, чья жизнь преисполнена «болью сердечной», «нуждою сосущею».

Народ, чиновники и помещики-дворяне – три главных собирательных образа произведения. Между ними в основном и распределяется пестрая толпа, около трехсот персонажей «Очерков» – живых людей русской провинции последних лет николаевского царствования.

Отношение Салтыкова к основным группам тогдашнего русского общества и метод их изображения различны. Он не скрывает своих симпатий и антипатий.

Образ русского народа – "младенца-великана", еще туго спеленатого свивальниками крепостного права, – признается Салтыковым пока что «загадочным»: многоразличные проявления русской народной жизни – объятыми «мраком». Необходимо разгадать эту «загадку», рассеять «мрак». Следует узнать сокровенные думы и чаяния русского народа и тем самым выяснить, каковы же его моральные силы, которые могут вывести массы к сознательной и активной исторической деятельности (как просветитель Салтыков придавал этим силам особенное значение).

В рассказах "Посещение первое", «Аринушка» (раздел "В остроге"), "Христос воскрес!" и в первых очерках раздела "Богомольцы, странники и проезжие" Салтыков пытается как бы заглянуть в самую душу народа и постараться понять внутренний мир "простого русского человека". В поисках средств проникновения в эту почти не исследованную тогда сферу Салтыков ставит перед собой задачу установить "степень и образ проявления религиозного чувства" и "религиозного сознания" в разных слоях народа.

Под религиозно-церковным покровом некоторых исторически сложившихся явлений в жизни русского народа, таких, например, как хождение на богомолье или странничество, Салтыков ищет исконную народную мечту о правде, справедливости, свободе, ищет практических носителей "душевного подвига" во имя этой мечты.

Верный действительности, Салтыков изображает при этом и такие стороны народного характера, как «непрекословность», "незлобивость", «терпение», "покорность".

В первом же "вводном очерке" Салтыков заявляет, что хотя ему и «мил» "общий говор толпы", хотя он и ласкает ему слух "пуще лучшей итальянской арии", он «нередко» слышит в нем "самые странные, самые фальшивые ноты".

Речь идет тут о тяжкой еще непробужденности народных масс, их темноте, гражданской неразвитости и прежде всего пассивности.