16. Славникова

Потому что вовсе не факт, что рефлексии последнего питаются текстами первого: очень может быть, что они питаются нахлынувшими на критика воспоминаниями детства, или впечатлениями от вчерашнего визита к стоматологу, или эмоциями недавнего премиального сюжета, — а писатель выступает в роли случайного и, по сути, безымянного прохожего, к которому в темном переулке обратились со словами: “Мужик, дай закурить ”. Если рассматривать эти отношения в актуальной гендерной системе координат, то становится очевидно, что роль беллетриста, независимо от пола и отношения к папиросам “Беломор ”,— пассивная, женская . Беллетрист, напечатав, допустим, роман, с трепетом гадает, будет ли замечен, оценят ли по достоинству душу и стиль, обнаружатся ли у него поклонники таланта. Критик, напротив, ведет себя чисто по-мужски: выбирает объект, признает или не признает его привлекательность, выводит за руку в круг. Критики читают критиков, критики вырабатывают стиль, критики не столько оценивают чужие тексты, сколько желают нравиться собственным творчеством, — и прикладывают к тому весь имеющийся в их распоряжении талант. Быть писателем в обычном смысле слова — поэтом или, хуже того, прозаиком — стало непрестижно и совсем неперспективно. Натуралы выглядят попросту глупо. Несмотря на гальванизирующее воздействие русского Букера (впрочем, многие в этом сильно сомневаются), автор прозы ощущает себя забытым, стоящим где-то в сторонке, платочек в руках теребя . И действительно, критики все чаще высказываются в том смысле, что беллетрист не нужен, поскольку так называемая реальность как источник материала для художественного текста оказалась небесконечна: сами же писатели вычерпали море, обнажив ужасное дно, которое немедленно начало гнить. Теперь единственное, что имеет значение, — это переливание литературы в литературу, игра культурными смыслами, говорение на искусственном языке. Чем и занимается критик, вовсе не любопытствуя прочесть очередной, напечатанный в толстом журнале беллетристический шедевр. Не любопытствуя потому, что уже читал в своей жизни достаточно, потому, что всякий писатель может быть заменен на другого писателя: в этом критика убеждает опыт возделывания собственных абзацев, качество которых, как критик узнал “ с руки ” , не зависит от качества разбираемых вещей. Первым делом следует дать герою имя: безымянный, он представляет собой размытое пятно, лужицу свойств, в которой отражается автор. ... Итак, И . П . Гиневальный, сорока примерно лет, образование высшее; пожалуй, кандидат филологических наук, оставивший ученую карьеру ради некоторого редакционного заработка и ухнувший с головой во вспученный, ничем не отфильтрованный поток современной словесности. Поскольку второго такого Гиневального нет, пишет по восемь рецензий и по две статьи в месяц. Все на него всегда рассчитывают — и правильно делают. Кайф суперкритика — в таинственном и странном ощущении, что вот, лежит перед всеми роман, написанный понятным для всех языком, лежит буквально на поверхности, но только он, Гиневальный, овладел и проник, только он, подобно Шерлоку Холмсу, знает, что именно там произошло. Суперкритик заслуживает счастья: пусть ему будет хорошо у моргающей лампы толстого стекла, от которой свет на рукописи, будто след от банки с молоком, пусть ночь его будет глубока, пусть булькает в стакане старый кипятильник, туманя темное окошко, пусть, когда у суперкритика кончатся сигареты, найдется еще полпачки сигарет. Мне представляется, как данный персонаж, решив создать, к примеру, квазитекст из жизни составляющих его строчных и заглавных букв, берется сперва за предисловие, где по законам беллетристики разъясняет свои стратегии и тактики, затем, не удержавшись, пишет на себя еще и рецензию, цитату из которой предполагает поместить на обложке будущей книги. Но, поскольку цитат потребуется несколько, создается еще пяток положительных отзывов (в том числе на английском, немецком, французском, с которых параллельно делается перевод); наконец, сам креативный процесс находит отражение в концептуальной статье, которая и публикуется в благожелательном медиа, а также помещается в Интернет. И совсем не такую простую — потому что Гиневальному огромные объемы чтения не перебивают вкуса и не мешают делать свое. Гиневальный не боится стать на кого-нибудь похожим, не ожидает обнаружить подобие своих фантазий в чьем-либо опубликованном тексте. Стало быть, Иван Петрович может себе позволить не торопиться, тем более что с литературой не имеет никакого смысла играть в поддавки. Что именно содержится у И . П . Гиневального в его перечерканной, изрисованной рожами рукописи (некоторые страницы словно пробиты навылет из рогатки), не знает никто, в том числе и автор данной статьи. Разумеется , И . П . Гиневальный является суперкритиком не только потому, что читает все. У Ивана Петровича присутствует и собственный, временами язвительный стиль (он, как волосок из чернильницы, удлиняет кончик моего пера); у него имеются концепции — не плоские выкройки, по которым иные его коллеги режут литературу и злятся, если не выходит фасончик, но объемные открытые системы, персональные каналы для диалога с чужими текстами. Есть у Гиневального любимые писатели: их число устойчиво растет. Чем Петрович не занимается никогда, так это литературным PR-ом, тем более “ черной ” его разновидностью; гнев Гиневального часто бывает направлен на тех собратьев по цеху, что, как удачливая советская столовка, всегда закрыты на спецобслуживание определенных, процентов так на восемьдесят придуманных и тем самым собирательных персон, — либо на поминки по русской литературе.Гиневальный амбициозен. Втайне зная о своих неограниченных возможностях, он ставит перед собой по меньшей мере две глобальные задачи. Первая — разобраться с той экологической проблемой, что возникла у традиционной прозы в результате исписывания реальности, вычерпывания моря и обнажения дна. Вторая — найти формулировку, или формулу, кривизны литературного пространства, в котором “ элитарные тексты ” и “ массовая продукция” разлетаются, будто галактики после непонятного взрыва, и по возможности вычислить координаты их вероятного слияния в некий качественно новый астрономический объект. Рыцарь без страха и упрека, человек-опечатка, Гиневальный Иван Петрович ремонтирует разрушенную плотину, ложится вместо разобранных рельсов под грохочущий состав, а после опускается с небес на землю, роняя ботинок, осторожно пробуя ногою почву, как купальщик пробует дно, — и, прихрамывая, устремляется вперед, по своим текущим литературным делам.

5. Измайлов

Обращается к знающему читателю

Итак, чем же объясняется то, что вы так настойчиво уклоняетесь от сообщения о себе биографических данных?

Что то типа портретного очерка как у Горького

Странное дело,-- говорит он,-- известная категория читателей и критиков почему-то непременно подозревает автора в желании их одурачить. И они становятся в позу сопротивляющихся и хотят доказать, что их невозможно провест Сейчас Сологуб работает над окончанием своего романа "Слаще яда", печатающегося в журнале "Новая жизнь".

20. Легенда о Великом инквизиторе

В „Легенде о Великом Инквизиторе“ схоронена заветная мысль автора, без которой не были бы написаны не только „Братья Карамазовы“, но и многие другие его произведения; по крайней мере, не было бы в них всех самых лучших и высоких мест