Становление индивидуальности

Вступив в инновационные диалоги, человек становится тем, кем он является по самой своей сути. Здесь Другой несколько отступает в тень. Человек сосредоточивается на своем Я, манифестируя свою отдельность, добытую в высоком общении. Инноватор, автор, творец переживает себя по модели героя. Или иначе – самая суть архетипа героизма раскрывается в инновационном диалоге. Это переживание выражено в мифах о Геракле и Прометее, об Эдипе и т.д.⁴² В Древнем Китае существенную роль играл миф о стрелке И, который поразил своими стрелами десять Солнц, нещадно паливших землю, в результате чего прекратилась многолетняя засуха. Переживание творца как героя ясно выражено в музыке Бетховена, скажем, в Третьей симфонии, в Финале Девятой симфонии. То обстоятельство, что этот Финал предстает, по сути, в качестве гимна Европейского Сообщества, свидетельствует о фундаментальной важности такого видения мира и человека для нашей цивилизации.

Хотя новоевропейская техника, новоевропейское искусство и галилеева наука представляют собой наиболее типичные и понятные нам формы инновационных диалогов, мы можем выйти в анализе за эти сравнительно узкие границы. Инновационные диалоги, рождающие человека, охватывают многочисленные формы религиозности, военную активность, деятельность купца, предпринимателя, воспитателя и т.д.

Инновационные диалоги составляют в известном смысле субстанцию социума. Творческие акты могут быть уподоблены скорее волне, чем какой-то дискретной частице, корпускуле. Квантованность инноваций (как во времени, так и в смысле приписывания их тому или другому человеку) в значительной мере исторична, условна, определена преходящими нормами авторствования или специфическими культурными институтами. Сам социум оказывается субстратом инновационных диалогов. От него зависит, в какой мере удастся человеку самореализоваться, самоосуществиться. Правы были К. Маркс и Ф. Энгельс, когда утверждали, что «удастся ли индивиду вроде Рафаэля развить свой талант – это целиком зависит от спроса».⁴³ Спрос здесь предстает как сфера ожиданий публики, активного, как мы выяснили, начала в инновационном диалоге. Поэтому далее мы займемся исследованием роли социума в инновационных диалогах.

Социальный посредник

Все описание многообразия социума как условия инновационных диалогов нам, естественно, не под силу. Мы выберем только несколько наиболее показательных штрихов в современном обществе, чтобы показать, как здесь существует инновация, и каким образом конкретно происходит становление человеческой реальности.

Мы имеем в виду, что новоевропейская цивилизация это не этнос (в смысле Л.Н. Гумилева), а что-то вроде суперэтноса, т.е. несколько этносов, возникших одновременно в одном из ландшафтных регионов, проявляющаяся в истории как мозаичная целостность.⁴⁴ Причем, те стихийные процессы, которые происходят в этом суперэтносе, характеризуются тенденцией падения пассионарности, т.е. падением творческой активности. Мы помним динамику развития цивилизации у Дж. Вико: движение от эпохи героев к эпохе людей. Эта тенденция связана с растущим потоком товаров как следствием конкурентной борьбы в погоне за прибылью, с апологией потребительства, с так называемым «законом возвышения потребностей». Если архаика представляла собой некоторое устойчивое состояние человеческого бытия, то цивилизация обозначает нарушение этого равновесия, осмысляемое с помощью архетипа грехопадения. Однако внутри самой истории цивилизации, т.е. традиционного общества, которое существует уже примерно десять тысяч лет, новоевропейская цивилизация представляет собой нарушение равновесия в уже принципиально неравновесном состоянии. Архетип грехопадения, порождаемая им амбивалентность, неустойчивость, неуверенность, переживание неполноценности, актуализируются здесь с еще большей силой.

Вот эта ситуация и составляет фон и социальное условие существования инновационного диалога. Рассмотрим его на примере инновационных диалогов в галилеевой науке. Наука для новоевропейской цивилизации это любимое дитя и, в то же время, конституирующее начало. Наша цивилизация это, без преувеличения, сциентистская цивилизация.

Движение науки как социального института в развитых странах от XVII-XVIII вв. к второй половине ХХ века характеризуется обычно как развитие от так называемой «малой науки» к «большой науке».⁴⁵ Это движение характерно вообще для всех областей, в которых явно выражены инновационные диалоги. Речь идет об эволюции новоевропейской цивилизации от героического ее этапа к человеческому времени. Само это развитие характеризуется возникновением массового общества, «восстанием масс» (Ортега-и-Гассет). Это означает, во-первых, все более узкую профессионализацию во всех областях не только материального, но и духовного производства. Во-вторых, тенденцию к монополии, т.е. интеграцию в форме монополии. Монополизация ведет к разрушению рынка не только в материальном, но и в духовном производстве, более того, к разрушению принципа воздаяния вообще. Это последнее обстоятельство проблематизирует саму возможность инновационных диалогов, в обществе такого рода. Разрушение принципа воздаяния означает разрушение понимания. Стороны в диалоге перестают слышать друг друга.

Что касается социального института малой науки, то он представляет собой сообщество заинтересованных в самом научном познании интеллектуалов. Наука не приносит им никаких особых материальных выгод. Наука для них это способ достижения высокого общения, предстающего конкретно либо как нескучное времяпрепровождение аристократов духа, либо предмет страстного, на уровне мономании, увлечения отдельных чудаков. Сообщество людей, составляющих малую науку, судит по совести. Как правило, нет внешних интересов, которые заставили бы признать действительно новое не новым, а действительно значимое не значимым. Показательна здесь переписка Спинозы.

Конечно, это идеализированная картина. Были здесь и свои честолюбцы, шарлатаны, и свои жулики, и свои авантюристы. Но в целом, поскольку сами научные занятия представляли собой периферию общественных ценностей в традиционном обществе, атмосфера в складывающейся галилеевой науке была чиста. Ученый, подобно ремесленнику в материальном производстве, осуществлял технологический процесс от начала до конца, почти без помощников. Он сам ставил себе задачу, сам ее решал, сам продавал результат своего творчества на рынке. Он сам выбирал себе Другого, с которым он мог бы вступить в инновационный диалог.

Аналогичная картина была и в смежных областях духа, в искусстве, в технике.

Крупное машинное производство, прошедшее первоначально этап мануфактуры, изменило облик европейского мира. Формы организации инновационных диалогов в духовном производстве, хотя и повторяли формы организации материального производства, но с некоторым, довольно большим, запозданием. К началу ХХ века, когда в материальном производстве уже господствовали крупные системы автоматизированных машин, духовное производство находилось еще на уровне ремесла и только-только вползало в мануфактуру.

Что такое мануфактура в духовном производстве? Это по существу так называемый отраслевой научно-исследовательский институт. Узкие специалисты объединяются под одной крышей для того, чтобы решать некоторые общие задачи.

Таким образом возникает «большая наука». В ней смысл так называемой и позабытой сегодня теоретиками в нашей стране «научно-технической революции». Это по существу монополистическое сращивание верхушки ученых, промышленности и администрации. Идея научно-технической революции или науки как «непосредственной производительной силы» соответствует идее военно-промышленного комплекса. Та беспрецедентная гонка вооружений, которая развернулась после Второй мировой войны и продолжается и по сей день, порождена не только интересами властителей, промышленников и финансистов, но и крупных ученых, организаторов современной науки как одного из существенных институтов современного общества.⁴⁶

Нынешнее ослабление гонки вооружений явление сугубо временное. Никакие принципиальные проблемы ведь, в сущности, не решены. Когда заново консолидируется Россия, усилится Китай, разовьется мусульманский Восток, все начнется сначала. Весьма показательным здесь является интервью академика Жореса Алферова, данное им уже в начале 2000 года.⁴⁷ Он объясняет там, в частности, почему он вошел в Думу от КПРФ: «Логика проста: наука определяет будущее страны. Науки у нас не будет без возрождения экономики и, прежде всего, наукоемких ее отраслей. А это возможно лишь при национализации крупной промышленности. Это программное требование КПРФ». Это и есть свидетельство того, что генералы от «большой науки» ничего не забыли и ничему не научились. Они готовы начать новый раунд гонки вооружений на научной основе.

Положение российской науки таково: «Если в 1991 году число исследователей в России составляло 878,5 тыс. человек, то к 1999 году - только 386,8 тысяч. За последние пять лет общая численность исследователей сократилась на 20%, при этом число 20-30-летних исследователей упало на 33%, а исследователей в возрасте 30-40 лет стало меньше на 40%. Сегодня средний возраст кандидата наук - 52 года, доктора наук - 61 год, по исследовательскому корпусу в целом - 49 лет. Угроза утраты преемственности между поколениями российских ученых сегодня велика как никогда».

Обратим внимание на использованный выше термин «специалисты». Речь идет уже не об ученых, а о специалистах, научных работниках. Они, эти специалисты, не ставят самостоятельно задачу, они не являются знатоками в свободно выбранных областях науки. Их в качестве специалистов подготовили в узких научных специальностях для последующего использования по неведомому им плану. Задача, которую они выполняют, им чужая, как чужие, по сути, и те специальности, с которыми они в значительной мере принудительно идентифицированы. Результат, который будет достигнут коллективными усилиями, также им не принадлежит.

Таким образом, происходит отчуждение инновационных диалогов от их участников. Хотя в целом получаются замечательные новые и значимые результаты, такие как, скажем, ядерное оружие, запуск ракет в космос, атомная подводная лодка, генная инженерия, и т.п., однако, каждый из тысяч и тысяч участвующих в этих проектах ученых, оказывается всего лишь «винтиком», а не полноправным участником диалога. Налицо та ситуация, которую К. Ясперс называл «упадком духа».⁴⁸

Первое, что характеризует такого рода духовную мануфактуру, это жесткая, неведомая «малой науке» иерархия. Были попытки математически обосновать количество необходимых ступеней в такой иерархии. Исследователь, исходя из общих принципов теории систем, насчитал четырнадцать необходимых ступеней.⁴⁹ «Ремесленники-ученые» расслаиваются. Возникают ученые-капиталисты, ученые-руководители, ученые-генералы, с одной стороны, и ученые-рабочие, ученые-поденщики, с другой. Соответственно, Первые начинают эксплуатировать Других. Инновационный диалог приобретает напряженные конфликтные формы. Стороны в диалоге перестают слышать друг друга.⁵⁰

Испытывает деформации и само прекрасное здание новоевропейской галилеевой науки. Возникает перекос в сторону военных исследований. Как печально пошутил Курт Воннегут, что бы ученые ни делали, у них все равно получается оружие. Научные «низы» в этом деформированном инновационном диалоге на отчуждение отвечают снижением научной добросовестности. Лукавство в науке вырастает в серьезную проблему. Участники инновационного диалога уже не могут доверять друг другу, научная ложь становится весомым фактором в развитии науки. Кроме того, научные «низы» отвечают снижением творческой мотивации, уходом в обыденное, в приватное. Наука становится способом обеспечить себе какие-то минимальные условия для частной жизни. Если бы Н.В. Гоголь сегодня изображал «маленького человека», он представил бы Акакия Акакиевича как рядового инженера, как младшего научного сотрудника в отраслевом НИИ.

Сейчас благодаря внедрению компьютеров в научные исследования эпоха «духовной мануфактуры» здесь заканчивается. Мануфактура превращается в духовную индустрию. Но это вовсе не разрешает проблемы инновационных диалогов в науке. Напротив, ситуация еще усугубляется благодаря хотя бы тому, что «средства производства» становятся все более дорогими, а стало быть, сама возможность включения «рядового исследователя» в инновационный диалог определена волей владельца экспериментального оборудования, средств коммуникации и вычислительной техники.

Иерархическая структура современной науки препятствует тому, чтобы наука была возможной ареной для высокого общения в процессе инновационных диалогов, хотя эта иерархическая структура делает науку весьма эффективной в практическом плане. Разрушение высокого общения ведет к тому, что на основе горизонтальных коммуникаций в науке как промышленном предприятии у творческого человека не возникает «вертикального диалога» с Абсолютом. Иерархия в инновационном диалоге функционирует следующим образом. Представим себе несколько уровней иерархической структуры в «большой науке». Скажем, это исследовательская группа, лаборатория, отдел, научно-исследовательский институт, отрасль, Академия Наук, и т.д. Снизу вверх в этой иерархии идет новизна, а сверху вниз – значимость.

Инновационный диалог, если представить его несколько упрощенно, осуществляется в такой социальной среде так. Предположим, что молодому младшему научному сотруднику пришла в голову новая идея. Он высказал ее своему непосредственному начальнику. Тот, естественно, покритиковал ее (т.е. – оценил ее значимость), но в целом одобрил. Теперь возникает вопрос о сообщении этой идеи руководству лаборатории. Скажем, речь идет о выступлении на семинаре. Здесь вероятнее всего, доклад будет делать не сам молодой новатор, а его непосредственный начальник, руководитель группы. Это рационально, поскольку у молодого исследователя еще нет научного авторитета, его просто не будут слушать, его просто не услышат. И так далее новая эта идея будет подниматься по ступеням иерархии, пока не воплотится в жизнь.

Представленный здесь механизм вертикального инновационного диалога объясняет природу коллективности современных инновационных процессов, - в частности, - институт соавторства. Воздержимся от морализирования по поводу тех руководителей, которые приписывают свои фамилии к фамилиям младших изобретательных коллег, зависящих от них по службе. Дело в том, что новатор, предлагающий новую идею, вообще говоря, не несет за нее ответственности. Он предстает как безответственный «возмутитель спокойствия», носитель стохастического случайностного начала. Если руководитель услышал эту новую идею в диалоге, если он готов взять за нее ответственность, то он его полноправный участник, и по современным этикетным нормам авторствования соавтор инновации. Руководитель здесь предстает как консерватор, охранитель, сохранитель в высоком смысле слова, обеспечивающий преемственность развития. Он персонифицирует начало значимости, если новатор персонифицирует начало новизны. (См. выше определение инновационного процесса).

Каким образом конкретно выражается в новоевропейской цивилизации ответственность в инновационном процессе? Прежде всего, в форме финансирования. В классической форме эта финансовая определенность ответственности проявилась в новоевропейском техническом прогрессе. Все технические инновации раннего индустриализма, как правило, явились плодом инновационных диалогов собственно изобретателя и предпринимателя. Предприниматель брал на себя ответственность за новацию, рискуя своим капиталом.

Классик в «малой науке» был фигурой сакральной. Классик – это, в сущности, культурный герой, который свободно (или стихийно) избирается научным сообществом. Можно указать на фигуры Галилея, Ньютона, Дарвина, Максвелла, Эйнштейна и т.п. Классический текст организует инновационные диалоги, поскольку и. Первый и Второй в диалоге ссылаются на него. Этот текст есть по существу форма бытийствования трансцендентного в инновационных диалогах. Конкретно это бытийствование трансцендентного оформляется в виде этикета ссылок и цитат. Особенно это касается, естественно, общественных и гуманитарных наук.

В рамках «большой науки» классическим текстам и классику отводится специфическая роль. Классик становится в некотором роде управляемой фигурой, задаваемой властными структурами внутри социального института науки. В «большой науке» классик назначается администрацией. И соответственно, он может быть не только назначен, но и снят. Иначе говоря, в инновационные диалоги вторгаются властные моменты. Наука интегрируется во властные, в частности, государственные структуры.

Мы можем проследить, как «назначается» классик, на примере советской истории. В нашей общественной науке в 1934 г. И.В. Сталин был прямо «назначен» на роль классика. Сравним два «цитатника», посвященных философии техники. В 1933 г. выходит такое издание под редакцией В.Ф. Асмуса: «Маркс, Энгельс, Ленин о технике». В 1934 г., т.е. буквально через год, выходит следующее издание этой книги под той же редакцией: «Маркс, Энгельс, Ленин, Сталин о технике». Соответственно в 1954-1956 гг. Сталин был «снят» с должности классика. И инновационные диалоги стали организовываться иначе.

Следует иметь в виду, что формирование «большой науки» не заменило собой «малую науку», а выступило как своеобразная «надстройка» над последней. Иначе говоря, в рамках гигантского социального института большой науки» (в мире сейчас около 5 миллионов научных работников) всегда оставалось достаточно пространства для «малой науки». У всякого молодого ученого, планирующего свою научную карьеру, всегда есть возможность выбора между карьерой в рамках большой или малой науки. Мы говорили выше, что инновационные диалоги всегда избирательны. Так вот, в зависимости от того, какой круг общения выбирается исследователем, в зависимости от этого, он оказывается либо в силовом поле «большой науки», либо в силовом поле «малой».

Хотя гигантская большая наука и имеет внутри себя возможность «тайного» существования малой науки, катализирующей в ней творческие процессы, но в целом новоевропейская наука переживает сегодня глубокий кризис. Это выражается, например, в том, что для увеличения количества новых результатов в 2 раза необходимо увеличить публикации в 8 раз, количество занятых научных работников в 16 раз, а ассигнования – почти в 32 раза. Поэтому взрывной рост социального института науки в 60-70-е гг. 20 в. свидетельствовал всего лишь об экстенсивном характере ее развития.

Каковы же причины экстенсивного развития научного творчества во второй половине 20 в.? Они в отчуждении его, в разрушении высокого мифа творчества, на смену которому приходят низкие мифы. Это свойственно и другим видам творчества.⁵¹ Низкие мифы, стимулирующие творчество, я назову соблазнами, представляющими по существу технологию забывания бытия.

На первое место, конечно, следует поставить соблазн успеха. Карьера в рамках «большой науки», так сказать, в поле научного «истеблишмента» предполагает движение вверх по иерархической лестнице, совмещающей занятие как административных постов (руководитель группы, начальник лаборатории, начальник отдела, директор института), так и получение научных званий и степеней (младший научный сотрудник, старший научный сотрудник, кандидат наук, доктор и т.п.). Организация, присуждающая степени и звания, находится в ведении государства (ВАК, например). Конечно, возможен и другой путь. Карьера здесь будет состоять не в том, чтобы получать официальное подтверждение своих достижений, а в том, чтобы добиваться неформального признания своих коллег в научном сообществе. Здесь требуется достижение действительных результатов, что вовсе не обязательно в первом случае. Однако господствует первый путь. Социальным посредником становится не «республика интеллектуалов», а государственная машина (машина в строгом смысле слова!). Машину всегда можно обмануть, т.е. симулировать и фальсифицировать творчество. Государство склонно оценивать ученого по формальным критериям, скажем по количеству публикаций или по количеству цитирования. Именно в этом неизбежном формализме таится фундаментальная глупость государства.

Массовое общество вообще склонно к разрушению принципа воздаяния. Это касается и сферы творчества в большой науке. Если в малой науке все минется, правда останется, то в большой науке соврешь – не заметят, а жизнь положишь за идею – тоже не обратят внимания. Пол Фейерабенд в своих принципах «эпистемологического анархизма» показывает, что вненаучные факторы вообще всегда были главными в научном успехе.⁵²

По логике инновации то, что ново и значимо, то и тиражируется, т.е. таким образом единичное становится всеобщи. Но в большой науке оказывается наоборот. Не то тиражируется, что является творчески ценным, а то, что тиражировано, то и признается творчески ценным. Ты не потому напечатал свое исследование, что ты – гений. Ты потому гений, что ты сумел напечататься.

Другой соблазн, который я называю соблазном частной жизни, есть реакция на предыдущий, точнее, реакция на поражение в погоне за успехом на научном поприще. В массовом обществе, в большой науке все уже сказано, ничто новое невозможно. Если тебе кажется, что ты сказал что-то новое, ты просто плохо знаешь литературу. Поэтому смысл занятий наукой вовсе не получение новых значимых результатов, а то чистое и сравнительно хорошо отапливаемое рабочее место, которое наука может предоставить. Научные занятия это лишь средство для организации своего уютного профанного мира, частной жизни. Что может быть важнее хорошей семьи, благоустроенной квартиры?! Никакого вселенского предназначения и нет у научного работника. «Вечность – ничто, мгновение – все», - восклицает В.В. Розанов.

Третий соблазн, соблазн наркотика, как бы синтезирует два предыдущих. Наркотик (в широком смысле, включая алкоголь) дает возможность прямо химически симулировать мистическое слияние индивида с Абсолютом, с трансцендентным. К чему бесконечные муки творчества, неудачи, тяжелый многолетний кропотливый труд, если небольшая доза алкоголя дает тебе, как кажется, совершенно такую же полноту бытия, как и творчество!?

В условиях надлома новоевропейской цивилизации у нас нет, за исключением высокого мифа творчества, никаких аргументов против пьянства и наркомании. Не случайно государства борются с этим злом в основном репрессивными, полицейскими методами. Алкоголь, как и вообще все химические пути изменения сознания имеют архаические корни.⁵³ Но сегодня стихия пьянства, носившая в архаических и традиционных обществах, обрядово-ритуальный характер и жестко регламентированная, вырвалась на волю. Подобно этому огонь, исполняющий свои функции в печи, согревающей дом, становится бедствием, когда перекидывается из печи на стены дома. Пьянство вовсе не медицинская, а социально-антропологическая проблема. Пьянство (как и наркомания) одной природы с высшими проявлениями человеческого духа. Оно открывает глубочайшее зияние человеческой души, таящееся в ней «ничто» подлинно человеческого бытия. К пьянству, так же как и к творчеству, побуждает один и тот же «бес благородный скуки тайной».

В борьбе высокого мифа творчества с этими низкими мифами, т.е. – с соблазнами, и состоит драма творческого бытия человека. Очевидно, что бытие человека никаким иным, кроме творческого, быть и не может.