Терпение и воображение

Воображение темпоральная стихия, она подвержена болезням времени. Во-первых, это квиетизм, во-вторых, нетерпение. Утопические проекты, порожденные по преимуществу эмоциональным воображением, с одной стороны, с другой стороны, административный рассудок, порожденный рациональным воображением: и то, и другое характеризуется нетерпением.¹¹

Мы уже характеризовали терпение в разделе о человеческом бытии. Напомним основные положения. Терпение по Ницше – это особый способ видения мира и воздействия на вещи, особая жизненная позиция, связанная с преодолением самого себя, своей собственной вспыльчивости, поспешности, возбудимости.¹² Терпение – это способ обуздать темные стороны в воображении. В противоположность нетерпению терпение предполагает направленность всех сил на удержание реакции, на замедление эмоционального порыва, на охлаждение страсти. Терпение есть форма сохранения силы. Терпение есть интенсивный, творческий поиск свободы. Терпение есть способ обуздать воображение. Но это не начальственный способ рационального воображения властителя, вырождающегося в рациональное мышление, а некое такое измерение бытия, где сама эта противоположность властителя и подданного снимается. Властитель, обладающий терпением, это новое качество властителя. Подданный, обладающий терпением, уже не есть раб, не есть подчиненный.

Терпение борьба с идолом пожирающего времени, идолом говорливости. Моменты ницшевского терпения: медлительность, независимость от времени внутреннее спокойствие перед ним, сдержанность и молчаливость.

Терпение это метод культивирования воображения. Речь идет о пути, который открывается при выходе из платоновской пещеры. Если выйдешь слишком быстро, будешь ослеплен чрезмерным количеством света воображения, если слишком быстро вернешься, чтобы освободить товарищей, будешь ослеплен темнотой. Философия и филология – медленность без ограничений. Ошибка – дочь поспешности. Философский метод – не спешить, – выигрывая время, не боясь потерять его.

Воображение должно быть медленным. Само порождение временем, оно должно быть обуздано временными узами.

Терпение как добродетель – позволить всему идти своим ходом, внимать судьбоносности каждого момента, находить в любом случайном рисунке реальности его внутреннюю закономерность и красоту. Терпение постоянное обещание счастья. Оно противостоит вульгарности. Его эквивалент в классической философской традиции – понятие свободы.

Свобода – это и есть воображение, но не просто воображение, но воображение обузданное терпением, где достигнут баланс эмоционального и рационального, воображения верхов и воображения низов.

Две концепции инноваций

Обозначим две концепции инноваций, которые существуют в новоевропейской культуре.¹³

Первая концепция. Инновации (или – творчество), осмысляемые в господствующей новоевропейской традиции, в рамках традиционного христианского миросозерцания, предстают в качестве вдохновенного Богом деяния. Н.А. Бердяев в качестве эпиграфа к своей книге о творчестве берет слова Ангелуса Силезиуса: «Я знаю, что без моего Бога я не мог бы прожить ни единого мига, не будь меня – он по необходимости должен был бы умереть».¹⁴ Инновации, совершаемые человеком – это отблеск божественного творения мира «из ничего». Собственно в самом термине «инновации» мы встречаемся с секуляризацией (обмирщением) такой трактовки человеческого творчества. Причем, термин «творчество», применяемый к инновациям сегодня, носит непосредственную связь с термином «Божественное творение», связывает инновации с трансцендентным началом.

Теоретическое рассмотрение инноваций существенно для новоевропейской цивилизации и в практических отношениях, поскольку эта цивилизация, как никакая другая цивилизация до нее, столкнулась с острой проблемой интеллектуальной собственности.

В марксизме была выстроена достаточно определенная схема инновации. Научное, техническое, литературное и всякое другое творчество, защищаемое авторским и изобретательским правом, рассматривается здесь как всеобщий труд. К. Маркс писал в «Капитале»: «Следует различать всеобщий труд (allgemeine Arbeit) и совместный труд (gemeinschaftliche Arbeit). Тот и другой играют в процессе производства свою роль, каждый из них переходит в другой, но между ними существует и различие. Всеобщим трудом является всякий научный труд, всякое открытие, всякое изобретение. Он обусловливается частью кооперацией современников, частью использованием труда предшественников. Совместный труд предполагает непосредственную кооперацию индивидуумов“.¹⁵

Это весьма существенный поворот в рассмотрении проблемы, поскольку именно здесь инновация редуцируется к одной из модификаций труда, а тем самым инновация или творчество оказывается в понятийном поле протестантской этики.¹⁶ Инновация – это всеобщий труд, а человек с помощью инновации призван исполнить свой долг перед страной, перед обществом, наконец, - перед человечеством, способствуя их процветанию. Дискурс «русского космизма» позволяет поставить вопрос о долге творчески активного индивида не только перед человечеством, но и перед Вселенной, перед универсумом. Человек с помощью инноваций призван продолжить эволюцию Вселенной по восходящей линии, формируя ноосферу в процессе техногенеза. Таким образом, предполагается, что хотя Бог и не присутствует явно, тем не менее вертикальный диалог со Вселенной замещает вертикальный диалог с Абсолютом, с Богом.¹⁷

Вторая концепция. Во всяком диалоге существенно внецельное начало в нем, связанность диалога с игрой. Это сторона «бесцельной целесообразности» особенно ясно и существенно обнаруживается в сфере инновационных диалогов. Инновационный диалог наглядно раскрывает здесь внутренне ему присущее измерение стохастичности и, следовательно, импровизации. Выстраиваемое в этом случае видение инновации в некотором смысле альтернативно, но по существу комплементарно (дополнительно) только что изложенной концепции, где инновация представала в качестве высшего служения, в которой творческие диалоги представали как модификация труда или, говоря шире, как модификация служения.

Инновационные диалоги предстают в этом случае как игра, а не как всеобщий труд. За таким осмыслением инновационной коммуникации стоит принципиально иное переживание человеческого бытия. Это последнее не есть часть вселенской гармонии, обеспеченной объективными законами или Божественным целым, не есть необходимый момент в существовании всего прогрессирующего целого. Инновация оказывается в этом случае случайностным феноменом, возникающим в бурном вихре слепых стихий. Человеческая жизнь, жизнь новатора предстает как «дар случайный, дар напрасный», а инновационная коммуникация как «на ветру случайно брошенное слово». Жизнь и пребывание в диалоге есть бессмысленная, в конечном счете, авантюра, а инновационные диалоги, «творческое общение» предстают как заполнение этой бессмысленности некоторым нескучным и в то же время интуитивно воспринимаемым как достойное делом. Творчество для человека все равно что разгадывание кроссворда в зале ожидания томящимся от скуки пассажиром. И когда поезд смерти подан, наполовину разгаданный кроссворд будет торопливо, без сожаления, без мысли о грядущих благодарных поколениях или об Абсолюте выброшен в урну…¹⁸

Правда такой «игровой» концепции инновационного диалога в том, что она расковывает человека, придает ему импульс творческой свободы, освобождая от тяжкого груза ответственности перед Богом, человечеством, страной и т.д. ¹⁹

Первая, «трудовая» концепция творчества ставит на первое место значимость, а вторая «игровая» - свободу и новизну. Поэтому, если творчество есть, по всеобщему признанию, производство значимых и новых результатов, то эти две концепции и дополняют друг друга. Однако, хотя обе концепции инновации, в сущности, комплементарны, однако различные философские школы, те или иные авторы отдают предпочтение то одной, то другой. Но к какой бы концепции мы бы не склонялись, необходимо признать, что инновация вообще должна быть определена, во-первых, как человеческая деятельность, производящая некоторые результаты. Эти результаты должны иметь значимость, т.е. быть эффективными в воздействии на человеческое существование, на жизнь общества. Эта эффективность вовсе не обязательно должна оцениваться как «прогрессивная», «положительная», «благотворная», и т.д. Инновационный результат, раз возникнув в нашем мире, изменяет его, заставляет с собой считаться, как, к примеру, изменили цивилизованный мир синтетические моющие средства, «Страдания молодого Вертера» Гете или баллистическая ракета с термоядерной боеголовкой.

Такого рода характеристика значимости позволяет установить, что вещи и события, созданные в мире с сознательным намерением, в известном отношении оказываются едины с вещами, вступающими в мир спонтанно, сами по себе. Синтетические моющие средства были изобретены, а загрязнение воды, связанное с ними, возникло само по себе. «Страдания молодого Вертера» были созданы Гете, а «мода» на самоубийства, прокатившаяся в результате выхода этой книги по Германии, возникла спонтанно. Атомная бомба была создана намеренно, а Чернобыль разразился «сам по себе».

Результат внедрения инновации в жизнь всегда оказывается не таким, каким он был первоначально задуман. Он всегда в известном смысле «больше» или «выше» просто реализованной цели. Поэтому инновационный результат не только значим, но и нов. В этом обнаруживается диалогическая природа инновационного процесса: творческий человек как бы ведет диалог с объективной реальностью. Он не может просчитать всех последствий своего инновационного предложения. Поэтому издревле этот диалог представлялся как диалог не только с Богом, который хотя и изощрен, но не злонамерен, но и с Дьяволом, который скрывает от инноватора все последствия его творческого акта, будучи злонамеренным.

Впрочем, речь идет не только о диалоге с объективностью, куда человек вторгается с помощью инновации. Это в то же время, и это главное, - диалог с другими людьми, которые как-то воспринимают его инновации, применяют их к себе. Собственно, диалог с объективностью являет собой инобытие диалога с Другим. Поэтому К. Маркс, когда характеризует инновацию как «всеобщий труд», в рамках присущей ему политэкономической метафорики видит его особенность в том, что это есть диалог («кооперация») не только с современниками, но с предшественниками и потомками.

Обычный «совместный труд», характерен, по Марксу, для материального производства. Он предполагает, прежде всего, диалоги («кооперацию») с современниками. Дело в том, что результат получаемый в совместном труде, разрушается при своем потреблении. Хлеб, произведенный в этом году, мы съедим, и на следующий год необходимо снова пахать и сеять, убирать урожай. Всеобщий труд, научный и изобретательский, вообще всякий труд, составляющий духовное производство, создает такие результаты, которые не подчиняются закону сохранения и не разрушаются в процессе потребления. Новые идеи, открытия и изобретения, сделанные в этом году, в отличие от хлеба, останутся в культуре навечно.²⁰ Их использование не уничтожает их, а наоборот совершенствует форму их выражения, делает все более значимыми.²¹ Из сказанного ясно, что идеи можно производить только как новые идеи, в то время как собственно производство вещей предполагает все время по сути воспроизводство тех вещей, которые уже доказали свою значимость.

Таким образом, в связи с анализом творчества мы встречаемся с существенно различными типами коммуникаций: диалогом материального производства, осуществляемым через производство и потребление вещей, и диалогом духовного производства, осуществляемым через производство и потребление идей. Диалоги второго типа, т.е. инновационные диалоги, осуществляемые посредством идей, рождают как благо самоосуществления личности, так и порождают необычайные трудности, не виданные в диалогах, осуществляемым «через» материальные ценности.²²

Теперь мы можем окончательно сформулировать первое определение инновации: это процесс производства новых и значимых идей. Здесь перед нами диалог новатора с миром, так сказать, «субъект-объектный» диалог. Творчество есть диалектическое превращение единичного во всеобщее, диалектическое отождествление единичного и всеобщего, наконец, коммуникация единичного и всеобщего, - имманентного и трансцендентного. Однако это определение еще недостаточно, чтобы раскрыть суть инновации в аспекте коммуникации. Обратим внимание, что инновационный процесс здесь определяется через особенности результата. Как будто бы неважно, кто производит новые и значимые идеи, гений или олигофрен, человек или машина, добродетельный человек или злодей. Важно в этом рассмотренном первом аспекте лишь чтобы, в конечном счете, получился новый и значимый результат, новая и значимая идея. Однако непонятно, откуда же в таком случае берется исключительная экзистенциальная ценность инновации, творчества для человеческой индивидуальности. Непонятно, почему как для самого участника инновационного процесса, так и для его «ближних» и «дальних», создание новых и значимых результатов рождает такие напряжения.

Чтобы понять экзистенциальную ценность инновации, обратим внимание на то обстоятельство, что акт творчества всегда есть возникновение, становление, мыслимое по типу божественного творения «из ничего». Всякое возникновение немыслимо без наличия единичного. Инновация в этом смысле есть превращение единичного во всеобщее, диалектическое отождествление единичного и всеобщего. Причем такого рода отождествление невозможно без диалога.

В самом деле, новое всегда обнаруживает себя как одно-единственное, которое потом как бы «тиражируется», «размножается», «мультиплицируется». И диалог есть первое и необходимое условие такого «тиражирования». Инновация с этой точки зрения есть по существу цепной процесс, где господствуют положительные обратные связи, т.е. всякое изменение (новация) рождает такие следствия, которые усиливают первоначальное изменение.

То единичное, которое в акте инновации приобретает значимость (общественную, а в перспективе и общечеловеческую и даже – вселенскую) это и есть человеческая индивидуальность. Условием приобретения этой значимости является диалог. Человек слаб, капля воды может его убить. Но, вступая в инновационный диалог, совершая тем самым творческое деяние, человек оказывается сильнее всех стихий мира. Образно говоря, человек, совершая акт творчества, становится заметен Богу. Поэтому инновация, входящая в мир через диалог, есть универсальный (по крайней мере, для новоевропейской цивилизации) способ раскрытия значения человеческой индивидуальности, ее самореализации и самоутверждения. Это и есть второе определение инновационного процесса.

С этим свойством инновации, с ее способностью начинаться с единичного, обнаруживаясь в диалоге, связана и другая сторона ее ценности для человеческого индивида. Инновация по существу элитарна, связанные с ней диалоги принципиально избирательны. Изобретение или открытие делает всегда один, хотя все остальные (Другие) по существу имеют не меньше прав на него. Единичность новации, далее становящейся всеобщей, не оставляет места Всякому, о котором идет речь у Хогеленда.²³ Ведь инновационный процесс по существу диалогичен, а слоившиеся институты авторствования таковы, что отдают лавры только одной стороне в диалоге. Публика (в широком смысле) подразумевается, но не оценивается как именно необходимый момент в инновации. Философия инновации с этой точки зрения – это «философия несправедливости». Исполнены глубокого смысла слова Пушкинского Сальери, с которых начинается трагедия:

«Все говорят: нет правды на земле,

Но правды нет и выше…»

Этот намек на Каинскую природу Сальери онтологически коренится в фундаментальной несимметрии инновационного диалога. Дело не только во вселенской, «метафизической» зависти, но и в богоборчестве Сальери. Сергей Булгаков раскрыл «Моцарта и Сальери» как метафизику дружбы, т.е. положительного модуса коммуникации. Бог создал человека, чтобы иметь друга, и наделил избранного гениальным даром, делающим его способным к этой высшей коммуникации. Но Бог наделил этим даром Одного, и обделим им – Другого.²⁴

За «Моцартом и Сальери» стоит библейская легенда о Каине и Авеле.²⁵ Оба принесли дары Богу, в этом выразился их первый шаг в вертикальном диалоге. Оба стремились к высшему, - к Абсолюту, оба приложили все силы. Но Бог, не объясняя причин, принял дары (т. е. первый шаг в диалоге) Авеля, и не принял первый шаг Каина. Каин не сумел сорадоваться успеху Авеля. Он оказался недостаточно одарен не в плане создания инновации, а в плане способности ее воспринять как нечто принадлежащее не только Авелю, но и поскольку эта жертва была угодна Богу, то и ему, Каину, который тоже несет в себе частицу божественного. Отсюда, из этой его неспособности, говоря современным языком, «неталантливости в качестве публики», в сердце Каина (как потом и в сердце Сальери) зародилась жгучая обида на несправедливость устройства мира, обида, ревность, обрушившаяся на Авеля в форме убийства.²⁶

Итак, мы в данном случае видим, как в отношении двух вертикальных диалогов, диалогов человека и трансцендентного, стихийно возникает горизонтальный диалог, причем в данном случае негативного свойства, диалог деструктивный, заканчивающийся убийством.

Однако это только в видимости инновационные диалоги побуждают к ревности и зависти. Диалог Моцарта и Сальери можно было выстроить иначе. Почему Сальери непременно нужно было занять то место, которое уже занимал Моцарт? Ему не хватило терпения для того, чтобы смирить суетную гордыню и найти свое место в диалогах (как вертикальных и горизонтальных) и, тем самым, - в мировой гармонии. Он нашел лишь темное предназначение Герострата или Иуды, так сказать «черную инновацию». В этом смысле инновация Сальери выразилась не в светлом мире музыки, не в аполлоническом измерении диалога, а в дионисийном измерении, в стихии убийства.

Как бы там ни было, в «дневной» или в «ночной» форме, в аполлоническом или дионисийном, но человек при всей своей хрупкости и незначительности как единичное, частное, приватное, интимное обретает возможность благодаря инновационным диалогам стать значительным в масштабах Вселенной. Эта особенность инновационного диалога делает возможным самоосуществление, самореализацию, самоактуализацию через него. В моем диалогическом агоне с Другим я использую аргумент своей вселенской или, по крайней мере, общечеловеческой значимости.

Отсюда, повторим еще раз, - второе определение инновационного диалога развертывается уже не через результат, а через субъект, который в известном смысле предстает как инобытие средства, и снятие его: творчество это универсальный способ самореализации индивидуальности.

Два приведенных определения инновационного диалога сформировались как система уже в условиях становления человеческой цивилизации, после неолитической революции. Здесь благодаря этому произошла фундаментальная инверсия, переворот в осмыслении человеческого бытия. Общение, простое «как мычание», которое еще не есть собственно диалог, - ритуальное действо, где люди выступают всего лишь как игрушки в руках некоторых архетипических стихий²⁷ превращается в высокое общение, такое, как, например, античный пир.