Вероятностное видение мира и свобода

Человеческое бытие процесс вероятностный, возможностный. В нем не только наряду с действительным бытием соприсутствует возможное бытие, но в человеческом бытии возможность выше действительности. Руссо в письме к Мальзербу писал, что если бы все его мечты сбылись, он не перестал бы мечтать.

Эта позиция в видении человеческого бытия отвечает также современному статистическому видению мира. Новая парадигматика говорит о перемещении смысла человеческого существования к проблеме возможного, виртуального, того, что человек может совершить лишь посредством нравственного и интеллектуального напряжения.¹⁴

Именно вероятностное видение человеческого мира позволяет ввести понятие свободы. Человек обладает свободой воли именно потому, что человек живет как бы в двух мирах: мире действительности и мире возможности.

Верховный статус повседневности и человеческое ее неприятие

Мы живем во многих мирах, особенно если учесть то, что мы говорили только что о вероятностном видении человеческого бытия. Однако, мы все время должны помнить о том своеобразном приоритете, которым обладает мир действительности, предстающий прежде всего как мир повседневности.

«Повседневная жизнь резко отличается от других осознаваемых мною реальностей. Я один в мире снов, но я знаю, что мир повседневной жизни столь же реален для других, как и для меня…Естественная установка именно поэтому и является установкой повседневного сознания, что связана с миром, общим для многих людей».¹⁵

Мы понимаем верховный статус повседневности, но в то же время радикально не принимаем ее.

Ученый и философ стремится перейти от естественной установки к теоретической установке. Ребенок переключается из мира повседневности в мир игры.

Наконец, религия самым радикальным способом переключает человека в мир иной, в тот мир, который манифестирует неприятие повседневности.

В религиозной жизни этот акт предстает как аскеза.

Аскеза может быть двух типов:

С одной стороны, активный аскетизм, т.е. угодная Богу деятельностью в качестве орудия Божия. С другой стороны, созерцательный аскетизм, созерцательное обладание спасением, - аскетизм, свойственный мистике, где речь идет не о том, чтобы действовать, а о том, чтобы иметь, где человек является не орудием, а сосудом божественной воли, деятельность же в миру должна представляться угрозой совершенно иррациональному и внемирскому состоянию, заключающемуся в ощущении своей спасенности. Для подлинно мистика всегда остается в сил тезис: тварь должна молчать, чтобы мог говорить Бог.¹⁶

Человеческое бытие по м. Хайдеггеру и м. М. Бахтину

Мы должны иметь в виду, противопоставление трансцендентальной и диалогической философии. Взгляды Хайдеггера и Бахтина могут быть поняты только через соотнесение с диалогической философией. Хайдеггер был ближе к ней, ведь как немцу, ему был открыт и Гаман и Якоби. Dasein Хайдеггера становится понятен как раз из диалогической философии, не из интуиции трансцендентального субъекта, а из интуиции парменидовского единства.

М. Хайдеггер построил в экзистенциалистско-феноменологической традиции наиболее развернутую и совершенную концепцию человеческого бытия. Своими путями в этой же работе шел и М. М. Бахтин.

Исходная посылка рассматриваемого нами подхода ясно выражена М. М. Бахтиным:

“Все попытки изнутри теоретического мира пробиться в действительное бытие-событие безнадежны; нельзя разомкнуть теоретически-познанный мир изнутри самого познания до действительно единственного мира... Единственную единственность нельзя помыслить, но лишь участно пережить”.¹⁷

Бытие это не заяц, которого можно «затравить» терминами как собаками. М.М. Бахтин и М. Хайдеггер не занимаются “терминологической травлей” бытия, не предлагают какой-то специфической понятийной его фиксации, не загоняют бытие в ловушку терминологии. Чувство бытия, на уровне эмоционального понимания, дано каждому. Хайдеггер отсылает нас не вовне, а вовнутрь, к собственному проживанию и переживанию бытия.¹⁸

Речь идет о чувстве человеческого бытия, даваемом не рациональным, а эмоциональным пониманием. Чувство человеческого бытия у Хайдеггера с этой точки зрения, по сути, близко этому чувству у В.В. Розанова. Вспомним, как начинается его “Уединенное”:

«Шумит ветер в полночь и несет листы... Так и жизнь в быстротечном времени срывает с души нашей восклицания, вздохи, полумысли, получувства... Которые, будучи звуковыми обрывками, имеют ту значительность, что “сошли” прямо с души, без переработки, без цели, без преднамерения, - без всего постороннего... Просто, “душа живет”, ...то есть “жила”, дохнула”.¹⁹

Обратим внимание на звуковой образный строй этого отрывка, который столь близок Хайдеггеру, призывавшему вслушиваться в бытие.

“Понятийная травля” бытия бесполезна потому, что человеческое бытие вообще не понятие, не категория. Категории ведь, согласно Аристотелю, это общие формы бытия, - согласно Канту - основные формы деятельности рассудка. Так вот, человеческое бытие хоть и есть, без сомнения, именно бытие, но не форма бытия, и уж никак не форма деятельности рассудка.

Категориальная форма во всех случаях предполагает разделение на субъект и на объект. Но бытие не поддается такому разделению. Бытие-в-мире, бытие-с-другими, страх, решимость и т.п. представляют собой синкретическое единое целое человеческого сознания и мира. Это модусы бытия мира и в то же время бытийствование, проживание самого сознания, когда “душа живет”.

Речь идет о том, что философия может прояснить это собственное проживание бытия. Такого рода прояснение культивируется в искусстве после того, как искусство вычленилось из мифологии. Художник обращается к языку образов, метафор, символов, аллегорий. М.М. Бахтин подчеркивает, что “эстетическое бытие ближе к действительному единству бытия-жизни, чем теоретический мир, поэтому столь убедителен соблазн эстетизма”.²⁰

Прежде всего, речь идет о лирике. Возьмем близкое по переживанию Бахтину и Хайдеггеру творчество О. Мандельштама. Вот одно из первых его лирических стихотворений:

Звук осторожный и глухой

Плода, сорвавшегося с древа,

Среди немолчного напева

Глубокой тишины лесной…

(1908)

Обратим внимание также на звуковой ряд восприятия. Звук – более древняя структура, чем зрение. За этой, казалось бы, случайной зарисовкой, стоит архетипический образ леса, райского сада. Это не просто плод, это яблоко, упавшее с дерева познания добра и зла в райском саду. Это падение, сродное грехопадению человека, задает акцент тишины, «глубокой тишины лесной», т.е. молчания равнодушной природы. Единство мира, вселенной, с одной стороны, и внутреннего мирочувствия, с другой, раскрыто в этом стихотворении.

Философ, тем более декларировавший доминанту эмоционального понимания, оказывается в более сложном положении, чем художник. Демонстративно отказавшись от “терминологической травли”, как кажется, он должен стать либо художником, перейдя на образный язык, либо, оставаясь философом, вернуться к той или иной форме рационального мышления. Художником философ стать не может, так как он понимает фундаментальные ограничения эстетического подхода: “И эстетическая деятельность бессильна овладеть моментами прехождения и открытой событийности бытия, и ее продукт в своем смысле не есть действительно становящееся бытие и приобщается к нему в своем бытии через исторический акт действенного эстетического поступка”.²¹