§ 2. Две императрицы и художественная культура

Второй после императора фигурой, оказавшей влияние на парадно-официальную сторону русской художественной культуры, являлась вдовствующая императрица Мария Федоровна. В популярных публикациях И.Б. Чижовой значение художественных пристрастий императрицы преувеличивается, а личные качества предстают в сентиментально-патетическом ореоле. Статистика говорит о другом: в РГИА (Ф. 759. Оп. 1. Ч. 1, 2) из 7796 документов 1801-1825 гг., адресованных Марии Федоровне и Г.И. Вилламову, с художественной культурой и ее деятелями связано 29 (0,4%). В основном это счета за купленные для нее художественные произведения¹³⁰⁴ и просьбы об оплате труда игравших музыкантов¹³⁰⁵. Примерно такую же картину представляет фонд Г.И. Вилламова в РНБ (Ф. 143). С вопросами художественной культуры там связано 3 единицы хранения из почти четырехсот. Даже если учесть, что Николай I сжег личный архив матери для сокрытия фактов, компрометирующих ее супружескую верность и содержащих тайну рождения младших детей, вряд ли в число уничтоженных попали документы, связанные с эстетическими пристрастиями императрицы.

Воспитанная на идеях Просвещения в Этюпе – дворцово-парковой резиденции родителей, «Мария Федоровна была женщина добрая, благотворительная, недальновидная и ограниченная, немка в душе, пропитанная всеми династическими и аристократическими предрассудками»¹³⁰⁶. «Она была до того бережлива, что, если верить Корберону, не колеблясь присвоила себе все старые платья, оставшиеся от первой жены Павла, и не стеснялась требовать у камери­сток даже башмаки покойной: “столь она скупа” <…> Рядом с этим она любила до страсти пышность, внешний блеск, церемониальные празднества и торжества, но также и мелкие придворные интриги»¹³⁰⁷. Подобным же образом в художественных пристрастиях Марии Федоровны эклектично смешивались идеи просветительского реализма, сентиментализма, рококо и ампира. В контексте темы данного исследования роль Марии Федоровны видится в следующем:

1. Мать, озабоченная воспитанием (в том числе эстетическим) своих детей, повлиявшая на их художественные вкусы. «Любящая мать с несколько сентиментальной позой»¹³⁰⁸ была грозой своих детей. Для дочерей визит или пребывание в Павловске были тяжким испытанием. На первой стадии обучения императрица сама давала детям уроки французского языка, а играть на арфе училась одновременно с дочерьми. Игре на клавесине и фортепиано детей обучал, возможно, сам Д.С. Бортнянский. Под руководством матери ставились домашние комедии и «антологические интерме­дии», вроде «Les adicux des nymphes de Pavlovsky» («Про­щание павловских нимф»). С раннего детства детей водили в театр и на придворные маскарады. В результате к 1802 г., по утверждению Н.К. Шильдера, «великие князья чувствовали необычайное от­вращение к танцам, но затем сильно пристрастились к ним». Мария Федоровна упорно противодействовала милитаристским склонностям младших сыновей, игнорируя и пытаясь переломить их интересы. По признанию Николая I, «Сей порядок лишил нас совершенно счастья сыновнего доверия к родитель­нице, к которой допущаемы мы были редко одни, и то никогда иначе, как будто на приговор <…> страх и искание, как избегнуть от наказания, более всего занимали мой ум»¹³⁰⁹. В 1809 г. государыня удалилась с Николаем и Михаилом в Гатчину, где провела в уедине­нии две зимы. Она сочла «неприличной» идею Александра I отдать братьев в Лицей и предлагала отправить их в Лейпцигский университет. Но император этому воспротивился¹³¹⁰. В 1813 г. для обучения великих князей праву императрица пригласила профессоров Педагогического института В. Кукольника и М. Балугьянского¹³¹¹.

«Строгая к этикету»¹³¹², она с утра до вечера была затянута в парадное, церемониальное платье, принуждая к тому же приближенных. «Ее отличала строгость ко всему, что касалось этикета <…> и отвращение к малейшей фамильярности ее сыновей с частными людьми»¹³¹³. При этом она дела­ла им замечания в присутствии посторонних лиц и дам. Деспотическую власть над младшими сыновьями государыня сохраняла и позднее, упрекнув, например, Николая с женой в том, что они нанесли визит императрице Елизавете Алексеевне, не спросив на то разрешения у Марии Федоровны. На результатах эстетического воспитания детей остановимся в следующем параграфе.

2. Теневой и «превосходный», по мнению Н.М. Карамзина, «министр народного просвещения», «министр благотворительности», «мать всех сирот» (М.И. Богданович). После смерти Екатерины II государственные женские учебные заведения, институты глухонемых и слепых, воспитательные дома и приказы общественного призрения перешли в ведение Марии Федоровны. На ее личные средства Д. Кваренги построил в столице здание Мариинской больницы для бедных. С 1802 г. в ее ведомство отчислялось 10% от сборов всех театральных трупп. Цель женских учебных заведений императрица видела не в создании «особой породы» дворянок, интеллектуальной и высоконравственной, а в воспитании примерных жен, матерей и хозяек ("kinder, kuche, kirchen"). Эти принципы были распространены и на Смольный институт. Развлечения стали редкими и скромными. Срок обучения сократился с 12 до 9 лет. Смолянки делились на три отделения: способные, среднеуспевающие, слабые. Лучшие ученицы могли остаться еще на три года для получения специальности классной дамы. Шесть лучших выпускниц получали «шифр» императрицы, дававший возможность стать фрейлиной.

«Их воспитанием руководит сама императрица и доставляет им все, что может дать богатая семья своим детям. Порядок и изящество замечаются даже в мелочах жизни институтской, и в основу преподавания изящных искусств положены религия и нравственность»¹³¹⁴. Восхищение Ж. де Сталь прогнозируемо, поскольку с попустительства Марии Федоровны развились показуха и очковтирательство, ставшие с тех пор устойчивой чертой системы народного образования, особенно в закрытых заведениях. Принципом институтской педагогики была «демонстрация успехов». Чтобы не испортить картины успеваемости, на уроках плохих учениц не вызывали. Перед экзаменом каждая заранее получала вопрос и тщательно его репетировала. За неопрятность наказывали строже, чем за невыученные уроки. Классные дамы хранили и по своему усмотрению распоряжались деньгами учениц, контролировали каждый их шаг, круг чтения, имели право вскрывать и читать их письма. Воровство администрации имело такой масштаб, что бывшие смолянки всю жизнь с со­дроганием вспоминали мерзкую пищу и холод спальнях¹³¹⁵.

В 1797 г. был основан Институт cв. Екатерины. В него принимали по 150 девиц дворянского и купеческого сословий. В отличие от Смольного, здесь всегда говорили по-русски. Обучение длилось 3 года. Из преподавания исключили геральдику, архитектуру и физику, сократились программы по чистописанию, географии, истории. Основное место в учебном плане отводилось Закону Божьему, литературе (преимущественно французской), иностранным языкам, рукоделию, музыке, танцам^. Воспитанницы делились на два класса: учебный готовил учительниц и гувернанток; хозяйственный - экономок, вышивальщиц, нянь. С 1809 г. при Воспитательных домах откры­лись французские классы, где способных девочек обучали профес­сии учительницы или воспитательницы. В 1813 г. был основан Патриотический институт, предназначенный в основном для дочерей погибших или увечных штаб- и обер-офицеров.

При воспитании сыновей Мария Федоровна взяла на вооружение один из принципов «пруссачества», заключавшийся в том, чтобы у солдата не оставалось ни минуты свободного времени с целью отучить его от самостоятельного мышления и «дурных» наклонностей. Императрица составляла сама и заставляла преподавателей составлять особые таблицы лекций с исчислением количес­тва часов занятий поденно, понедельно, помесячно. Подобные таблицы были введены во всех учебных заведениях ведомства Марии Федоровны. Заложенная ею канцелярщина с тех пор культивируется бюрократическими структурами народного образования в ущерб реальному процессу обучения, воспитания и развития.

3. Владелица Павловска и Елагина острова - шедевров русского искусства, где в полной мере проявились ее художественные вкусы. Для многих в России резиденции императрицы являлись образцом дворцовой и усадебной жизни. В Павловске, который Екатерина II подарила великокняжеской чете по случаю рождения Александра I, Мария Федоровна стремилась создать собственный мирок, особую художественную среду, во многом противоположную официально насаждаемому классицизму. Для некоторых мастеров поэтизация Павловска стала почти беспроигрышным ходом в поисках благоволения императрицы^. Павловск - крупнейший русский пейзажный парк XVIII в., где воплотились принципы европейского паркосторения, навеянные эстетикой рококо, просветительского реализма и сентиментализма. Облик дворцово-паркового комплекса отразил эволюцию вкусов хозяйки с 1779 по 1828 г., которые в свою очередь являлись отражением эстетических приоритетов эпохи. В развитии ансамбля можно выделить ряд этапов:

1779-1786 – «палладианский» период. Павловск замышлялся Марией Федоровной как мирок, на­поминающий ее родной Этюп. Воспитанная в духе сентиментализма, она обожала названия типа Храм уединения, Долина слез, Храм Любви, Хижина Отшельника. В парк перекочевали идеи многих построек: Трельяж, Шарбоньер, Молочня (Шале), каскады, мостики, увитые растительностью беседки. Пасторальные сооружения воплощали сентиментально-просветительскую идею пейзажей Г. Робера, увражей Ш.-Л. Клериссо: к «старинным» руинам последующие хозяева добавляли небольшие постройки. Опорой для крыши служили деревья, словно проросшие сквозь нее. Вокруг разбивался огород, где августейшие дети во главе с Марией Федоровной в одежде «пейзанки» сажали фруктовые деревья, цветы, овощи, пололи и поливали. Однако облик Павловска определяла не сентиментальщина, а палладианские сооружения Ч. Камерона, ставшие образцом изящества, чувства меры, гармонии природы и архитектуры: Дворец, храм Дружбы, храм Аполлона, Собственный садик, Горбатый и Китайский мостики. «Бунтарь» по натуре, Камерон с иронией относился к эклектичным вкусам хозяйки, что, видимо, и послужило причиной его увольнения «за нерасторопность» (1786);

1786-1801 – эклектический период, связанный с деятельностью В. Бренны, готовым строить все, что угодно и в каком угодно вкусе. При перестройке Дворца Бренна нарушил найденное Камероном идеальное его соотношение с окружающим ландшафтом и закрыл со стороны дворцовой площади величественную панораму реки Славянки. Созданные им парковые участки Звезды Старой Сильвии и Большой Звезды - самые ранние проявления ансамблевого мышления ампира. Лишенная архитектурных сооружений Новая Сильвия имитировала дикий лес. Руинный Каскад с плотиной, Пиль-башня и крепость Бип демонстрировали романтический интерес к романской архитектуре. Мост Кентавров восходил к Ренессансу. Большая Каменная лестница и Большие Круги символизировали руссоистскую простоту взаимодействия человека и природы. Ориентация зарождающегося ампира на культуру Римской империи заставила царскую чету вспомнить о Камероне - крупнейшем в Европе знатоке римских терм. Он построил в Павловске их усеченный вариант (павильон Холодная ванна). Хлебнув лиха, архитектор стал более покладист, что проявилось в архитектуре Краснодолинного (Елизаветина) павильона. В нем было все, «чего изволите-с», начиная с названия: Краснодолинным он назывался по месту расположения, а Елизаветиным в честь супруги наследника. Все четыре фасада имели разное декоративное оформление. Впрочем, Камерон вскоре взялся за свое, создав шедевр палладианской архитектуры - павильон «Трех Граций» (1800);

1801-1828 – ампирный период¹³¹⁶, связанный с творчеством А.Н. Воронихина (1803-1814), К.И. Росси (1815-1828) и П. Гонзага. После пожара во Дворце (1803) Воронихин, назначенный главным архитектором Павловска, создал образцовые интерьеры ампирного и египтизирующего стиля. Гонзага был ведущим ампирно-романтическим паркостроителем. Росси завершил формирование крупнейшего ампирного дворцово-паркового комплекса страны.

В 1818-1821 гг. Росси построил для Марии Федоровны на Елагином острове ансамбль, который сразу заставил говорить об авторе, как о Воронихине, Захарове и де Томоне в одном лице. В здании дворца Росси изменил декор и планировку по ампирной моде, создал парадные помещения, лестницы и пандусы. В результате помещичий усадебный дом превратился в резиденцию императрицы, эффектно воспринимаемую с любой точки. Создавая 7 служебных павильонов, зодчий придал каждому неповторимые индивидуальные черты, а в их расположении отошел от классицистической симметрии, применив принцип свободной планировки. Масштаб предпринятых им земляных работ по рытью каналов и изменению очертаний берегов был беспрецедентен¹³¹⁷. Совместно с Д.-И. Бушем Росси создал уникальный островной пейзажный парк, в структуру которого включены рукава Невы, Финский залив, естественные и искусственные пруды и протоки, имевшиеся и новые зеленые массивы, перепланированная система аллей и дорожек. Идеально найденные масштабы и ритм позволяли обозревать парковые пейзажи и архитектурные мотивы с наиболее эффектных точек. Воронихин и Росси, верные «большому стилю», планировали весь интерьер, вплоть до мельчайших деталей мебели, посуды, тканей. Их работы в этой области считаются высшим достижением европейского ампира¹³¹⁸.,

4. Заказчица произведений и покровительница мастеров искусств. На досуге, наряду с руко­делием, императрица занималась миниатюрной живописью и медальерным делом под руководством академического резчика К. Либрехта^. Интерес к глиптике она унаследовала от свекрови. Но, если Екатерина II своим увлечениям отдавалась со страстью дилетанта, то Мария Федоровна - с приземленной немецкой методичностью. Столь же рациональны ее живописные вкусы. В экспозиции и каталогах Павловского дворца-музея все картины, купленные «супругами Северными» во время 1,5-летнего европейского вояжа представляют холодную академическую школу, сентиментальное умиление, просветительскую дидактику и бытописательность. Подобно тому, как в облике Павловского парка сентиментальные черты сменялись ампирными, в живописных предпочтениях Марии Федоровны сентиментализм (Ж.-Л. Вуаль, Э. Виже-Лебрен, И.-Б. Лампи, В.Л. Боровиковский) уступил место ампирному академизму. А.Е. Егоров за картины для Павловска получил бриллиантовый перстень, Г.Г. Угрюмов – золотой подарок, Ф. Торичелли (?) (фамилия в документе неразборчива¹³¹⁹) – денежную награду за образ для церкви Александровской мануфактуры. Императрица увлеклась творчеством немецкого ампирного романтика И.-Х. фон Даннекера^**, но, по утверждению В.А. Кругловой, дождь наград пролился в 1810-х-1820-х гг. на В.К. Шебуева - 13 бриллиантовых перстней (документальных подтверждений найти не удалось).

В архитектурных пристрастиях Марии Федоровны просматриваются два подхода: 1) личный - привлечение к строительству и оформлению ее резиденций лучших мастеров (Камерон, Бренна, Воронихин, де Томон, Росси), оплата их дорогостоящих затей; 2) служебный - привлечение к сооружению зданий для учреждений ее ведомства архитекторов с противоположными качествами – склонных к суровой простоте, дешевизне, функциональности, врагов ампирного декора (Кваренги, Михайлов-первый, Стасов). «При открытии второго училища солдатских дочерей, в Большой Конюшенной, государыня жестоко сердилась на архитек­тора, который далеко пошел за смету»¹³²⁰. Показательна в этой связи неудача Кваренги при сооружении невского фасада Смольного института, порожденная сочетанием скупости императрицы и палладианского вкуса зодчего^.

Готовя в 1801-1802 гг. дочь Марию к роли герцогини Веймарской, Мария Федоровна стала устраивать семейные чтения произве­дений немецких писателей. В это время, с опозданием в 20 лет, она открыла для себя Ф. Шиллера. «Дон Карлос» потряс императрицу, она послала автору перстень, прониклась к нему симпатией, а после личного знакомства Шиллер стал для нее живым классиком. Именно классиком, поскольку со смертью поэта (1805) ее интерес к романтизму угас. Охладев к В.Л. Боровиковскому, Мария Федоровна заказала у модного О.А. Кипренского портреты вел. кн. Николая и Михаила. На фоне творческого кризиса художника эти работы были вполне удачны, но больше заказов от царского семей­ства Кипренский не получал. К Д. Доу она тоже не проявляла интереса, то ли по причине неприятия его свободного романтического письма, то ли из-за дороговизны его портретов. Любимым портретистом императрицы был мастеровитый немец Г. Кюгельхен. Она наградила перстнем живописца такого же ранга Мюллера¹³²¹ и оплачивала обучение в Академии некоего Збруева¹³²².

Вопрос о роли Марии Федоровны как мецената остается открытым. Источники и научная литература дают об этом скупую информацию. Видимо, следует согласиться с К. Валишевским, видевшим роль «идиллической и элегической, но, в сущности, очень прозаичес­кой владелицы Павловска»¹³²³ лишь в спонсировании строительных и садово-парковых работ. Ряд фактов говорит о черством ее отношении к мастерам искусств. Мария Федоровна несколько раз увольняла «за ненадобностью» и бросила на произвол судьбы Ч. Камерона. В.Л. Боровиковский годами не получал денег за выполненные портреты. Она, по утверждению М.П. Погодина, стала виновницей преждевременной смерти Н. М. Карамзина^.

5) Хозяйка самого престижного литературно-художественного салона. С момента основания Павловска там сложилась любительская труппа из придворных дам и фрейлин (бывших «смолянок», запечатленных Д.Г. Левицким: Е.И. Не­лидова, Н.С. Борщова, Г.И. Алымова и др.), камергеров и камер-юнкеров, секретаря и биб­лиотекаря Виолье, драматурга и либреттиста Ф.Г. Лафермьера. Они ставили отрывки из французских и русских комических опер, интермедии-пасторали, восхвалявшие семейные добродетели великокняжеской четы, пели и музицировали под руководством Д.С. Бортнянского. Для придворного любительского театра он сочинил две оперы, музыку к пьесам «на случай», романсы, клавирные сонаты и пьесы, а также духовые марши для парадов и разводов. В конце 1780-х гг. труппа «благородных» актеров распалась.

В 1801-1825 гг. в Павловске изредка выступала с балетами и комическими операми придворная французская труппа. В 1804 г. Марии Федоровне прислал свои сочинения балетмейстер Ж.-Ж. Новерр¹³²⁴. Какова была реакция императрицы выяснить не удалось. В 1812 г. в Павловске был представлен водевиль А.А. Шаховского и К.А. Кавоса «Казак-стихотворец». Музыка постоянно звучала «по вечерам в лет­нее время», за обедами, на балах и приемах. Во время пышных прогулок Марии Федоровны со свитой играли «польские» О.А. Козловского¹³²⁵. Но музыка служила лишь фоном среднего уровня. В штатных расписаниях двора музыкантские должности не указаны. Приглашались придворные музыканты из Царского Села и Петербурга, роговые оркестры гвардейских полков. Бортнянский в это время сочинял в основном духовную музыку, на нем лежал груз обязанностей по руководству ППК, а Мария Федоровна использовала его в качестве эксперта по вопросам изобразительного искусства. Музыкальную жизнь Павловска представляли ничего не говорящие фамилии Ф.-А. Тица (Дитца), И. Кирнбергера, И. Плейеля и т.п. Такой же серостью, по мнению компетентного мемуариста¹³²⁶ и музыковедов, отличаются объемные сборники увертюр к французским и итальянским операм, нотный материал, хранящийся во дворце-музее. В океане этой продукции крохотными островками выглядят отдельные симфонии Ф.-Э. Баха, Й. Гайдна, В.-А. Моцарта.

Переломным стал 1812 г. Смертельно напуганная императрица и ее двор (даже при беглом знакомстве с камер-фурьерскими журналами двора Марии Федоровны за 1801-1825 гг. бросается в глаза гораздо больший, чем у ее сына, процент немцев – около половины) неоднократно пытались склонить Александра I к переговорам с Наполеоном. В 1812 г. ей писали донесения генералы М.Б. Барклай де Толли, Ф.Ф. Винценгероде, П.Х. Витгенштейн, И.Д. Иловайский, М.И. Кутузов, М.И. Платов, А.П. Тормасов, П.В. Чичагов, Ф.Ф. Штейнгель, Ф.Ф. Эртель. В 1813 г. страх прошел, Мария Федоровна вспомнила об этикете и стала переписываться только с главнокомандующими. Отечественная война и заграничные походы породили у нее идею-фикс войти в историю в качестве матери «Агамемнона Европы», «восстановителя царств» и «сокрушителя Наполеона». Ей нужны были мастера искусств, способные достойно эту идею воплотить. В 1812-1815 гг. она настойчиво приглашает ко двору или оказывает знаки внимания Н.И. Гнедичу, К.Н. Батюшкову, И.А. Крылову, В.А. Жуковскому, Г.И. Угрюмову, А.Е. Егорову, В.К. Шебуеву, В.П. Стасову, И.Г. Гомзину. Ее фрейлинами стали дочь Н.М. Карамзина, жена П.А. Вяземского, девица Матильда Бетанкур. В 1815 г. императрица месте с вел. кн. Анной Павловной нанесла визит в Академию художеств. Выразив благоволение Академии, она перешла к главной цели: «пожаловала оной собственных трудов своих большую Золотую медаль, посвященную Государю-императору, которую ея императорское величество соизволила сама положить на стол в конференц-зале»¹³²⁷. На медали под всевидящим оком красовались надписи: «Избавитель народов», «Александру Благословенному», дата капитуляции Парижа - 19 марта 1814 г. Так Академии подсказывалась главная тематика творчества.

Особая роль в этих планах отводилась Н.М. Карамзину: «Я весьма радуюсь однако успешному ходу ваших трудов, ибо надеюсь что вы тем скорее приметесь за наше достопамятное время, превосходящее все прошедшие чудесными происшествиями»¹³²⁸. Ее попытки «приручить» Н.М. Карамзина тогда окончилась неудачей¹³²⁹. И.А. Крылов явился к «строгой до этикета» императрице в новом сюртуке, «забыв» снять с пуговиц бумажные обертки¹³³⁰. В отношении Н.И. Гнедича и К.Н. Батюшкова она, видимо, не очень-то и старалась. Зато ей вполне удалось «приручить» В.А. Жуковского¹³³¹, который стал ее придворным чтецом, благодаря «Посланию Императору Александру». Это произведение обычно не включают в собрания сочинений Жуковского, чтобы не портить его имидж. По выражению А.А. Бестужева, «Из савана оделся он в ливрею», подтверждением чему являются альманах «Fur Wenige» (1818) и «Павловские» стихи (1819-1820), вызвавшие осуждение даже друзей поэта за «поэтический маньеризм».

Апофеозом культурной жизни Павловска стало торжество по случаю возвращения российских войск 27 июля 1814 г. в иллюминованном Розовом павильоне¹³³². В подготовке праздника участвовали Г.Р. Державин, Н.М. Карамзин, К.Н. Батюшков, П.А. Вяземский, А.П. Бунина, Ю.А. Неледин­ский-Мелецкий, П.А. Корсаков. Музыку сочиняли Д.С. Бортнянский, Ф. Антонолини и, возможно, С.И. Давыдов, а исполняли лучшие певцы русской оперы - В.М. Са­мойлов, П.В. Злов, Н.С. Семенова в сопровождении двух хоров ППК. Декорации написал П. Гонзага. В числе многочисленной блестящей публики находились привезенные из Царского Села лицеисты.

Последний масштабный праздник состоялся в Павловске 6 июня 1816 г. по случаю свадьбы вел. кн. Анны Павловны и принца Оранского. В постановках была задействована балетная труппа Дидло, воспитанники театральной школы, десятки музыкантов и певчих. Для хороводов из окрестных деревень доставили около двухсот крестьянских девушек и парней. Е.С. Сандунова и Н.С. Семенова пели русские песни. У Розового павильона Гонзага создал декорацию горной швейцарской деревни. Перед ней на лугу разбили «лагерь союзных войск», где размести­лись гвардейские полки. Праздник, начавшийся в 20 часов, продолжался при свете костров до утра. Меланхолический лирик Ю.А. Нелединский-Мелецкий, опасаясь, что его стихи не понравятся императрице, пришел за советом к Н.М. Карамзину, а тот отправил его в Лицей к юному Пушкину. Согласно преданию, лицеист написал стихи за 2 часа. Он был на празднике, совпавшим с его 17-летием. Возможно, именно в этот день поэт вынес судьбоносное для себя решение: никогда больше не писать по заказу двора. Императрица прислала ему золотые часы, но Пушкин их «разбил нарочно о каблук». Позднее он каялся: «Простите мне мой страшный грех, поэты, /Я написал придворные куплеты».

В последующие годы все вернулось на круги своя с той разницей, что французской и итальянской опере Мария Федоровна стала предпочитать дивертисменты и русские песни в исполнении русской оперно-балетной труппы и ППК. В своих литературных вкусах императрица разделяла отвращение мужа к энциклопедистам, но немецкая романтическая поэзия тоже была ей чуждой. Круг ее чтения идентичен с кругом чтения Татьяны Лариной, иронически описанным Пушкиным в главе 3 «Евгения Онегина»¹³³³. Русской литературы она не знала и не интересовалась ею. Камер-фурьерские журналы в качестве редких ее гостей фиксируют фамилии «века минувшего»: Г.Р. Державин, И.И. Дмитриев, М.Н. Муравьев, Ю.А. Нелединский-Мелецкий, М.М. Херасков. Н.И. Греч вспоминал: «Когда меня представили ей, она заговорила со мной по-французски; я отвечал ей так же. Потом попро­сила меня начать упражнения и, когда я скомандовал: “Смирно!”, - изумилась и сказала: “Как вы хорошо го­ворите по-русски!” Модерах подошел к ней и сказал: “Как господину Гречу не говорить по-русски: его дед был моим профессором в кадетском корпусе, и сам он русский пи­сатель и грамматик”. Государыня спросила меня о моем происхождении и, узнав, что оно большей частью не­мецкое, изъявила свое удовольствие»¹³³⁴. Показательно, что до марта 1820 г. императрица даже не слышала фамилии издателя самого популярного русского журнала 1812 года.

Н.Н. Врангель¹³³⁵ описал типичную литературную забаву – шараду (живые картины), устроенную Марией Федоровной с помощью Ш. Дидло 4 февраля 1822 г. в Эрми­таже в честь Марии Павловны, герцогини Саксен-Веймарской. Шарада демонстрирует принципиальный уход от современной русской литературы и поэзии^. «Иногда, для забавы общества, приглашались проезжие фокусники с уче­ными обезьянами, собаками <…> иногда было литературное чтение; читали: Жуков­ский, Уваров, Плещеев; дамы занимались вышиванием, а вели­кий князь читал карикатуры <…> Но эти вечера были не часты и, кажется, немногие их любили. Чаще всего играли в фанты и в так называемые charades en action»¹³³⁶. Периодическое присутствие при дворе скованных этикетом И.И. Дмитриева, В.А. Жуковского, Н.М. Карамзина, Н.И. Гнедича, И.И. Крылова, Д.С. Бортнянского, А.Н. Оленина не меняло общей пустоты великосветской жизни^**. По духовному и культурно-интеллектуальному уровню двор Марии Федоровны и близко не стоял с салонами Строгановых, Карамзиных, Муравьевых, Олениных, Е.И. Голицыной, З.М. Волконской.

В сравнении с Марией Федоровной жена Александра I Елизавета Алексеевна отличалась скромностью, тактом и обаянием. Отзывы о ней современников демонстрируют редкое единство мнений и общую тональность восхищения: «мраморная», «глубоко нравственная», «чистота и ангел», «застенчивая»¹³³⁷. Елизавете Алексеевне посвящено восторженное стихотворение А.С. Пушкина - единственный в его творчестве 1817-1825 гг. панегирик коронованной особе: «И неподкупный голос мой / Был эхо русского народа». Выданная замуж в 14 лет (28 сентября 1793 г.), Елизавета Алексеевна уже через два года, по свидетельству Э. Виже-Лебрен, стала законодательницей античной моды в российской столице, первой «Психеей» при дворе Екатерины II¹³³⁸. Саксонский посланник Розенцвейг писал: «Черты лица ея чрезвычайно тонки и правильны, греческий профиль, большие голубые глаза, пра­вильное овальное очертание лица и волосы прелестного белокурого цвета. Фигура ее изысканна и величественна, а походка чисто воз­душна. Словом, императрица, кажется, одна из самых красивых жен­щин в мире. Характер ее должен соответствовать этой прелестной на­ружности <...> Чтение, прогулки и занятия искусством наполняют ее досуг»¹³³⁹. Елизавета Алексеевна была музыкальна, обладала хорошим голосом, пела французские романсы и оперные арии на своих придворных вечерах¹³⁴⁰. Ж. де Сталь «поразило в ней нечто невыразимое, что отражало не величие ее сана, но гармонию ее души»¹³⁴¹. Нежно-чувствительная, утонченно-хрупкая красота невестки вызывала плохо скрываемую ярость Марии Федоровны, которая, по выражению А. де Коленкура, «несмотря на свои пятьдесят лет являет собой готовую форму для отливки детей»¹³⁴².

Единственная из членов императорской семьи Елизавета Алексеевна была, а не казалась. В Царском Селе «кабинет императрицы был без всяких излишних украшений и роскоши, устроенный не для показа, а для настоящих занятий». В 1812 г., «когда ее спросили, сколько нужно подвод для вывоза ее вещей, она отвечала: “Так как нет возможности спасти имущество всех жителей Петербурга до последней бедной, то и я должна терпеть одинаковую с ними участь”», и отказалась что-либо эвакуировать¹³⁴³.

Определенное значение для понимания характера и эстетических склонностей Елизаветы Алексеевны имеет ее дерзкий роман 1804-1806 гг. с кавалергардом А.Я. Охотниковым - представителем гвардейской элиты. Он свободно говорил по-французски, сочинял стихотворения малых жанров, был непринужден, слегка застенчив, наивно-искренен, со всеми приветлив, одинаково хорош в аристократических салонах, на службе, в «гусарщине». На него никто не имел влияния, даже его друг М.С. Лунин. Елизавета Алексеевна и Охотников познакомились летом 1804 г. и после нескольких часов беседы полюбили друг друга страстно и без памяти. Свое всесокрушающее чувство императрица пыталась подавить, но безуспешно. При посторонних она вела себя с Охотниковым настолько царственно, что двор два года ничего не подозревал. Осенью 1806 г. Елизавета Алексеевна была беременна от Охотникова. Об их связи узнал вел. кн. Константин, следивший за личной жизнью всех гвардейских офицеров и имевший сеть осведомителей. 4 или 5 октября 1806 г. в толпе при выходе из Большого театра Охотников получил смертельный удар кинжалом в бок от неизвестного убийцы. Около 4-х месяцев он боролся со смертью. Узнав о случившемся, императрица, бывшая на 9 месяце беременности, впервые посетила его квартиру. Вскоре она родила дочь Елизавету, которая прожила менее 1,5 лет. Елизавета Алексеевна тайно навестила Охотникова 19 января 1807 г., а на следующий день, узнав о его кончине, уже ничего не скрывая, приехала вместе с сестрой проститься. Учитывая кроткий ангельский характер императрицы, можно восхищаться этим бунтарско-романтическим вызовом светским правилам.

Эта история приоткрывает мотивы покровительства, оказываемого Елизаветой Алексеевной русским романтикам. Она первой поддержала искусство В.А. Тропинина, прислав ему подарок за дебютную картину «Мальчик, тоскующий об умершей своей птичке» (1804)¹³⁴⁴. О.А. Кипренскому, которого из-за сплетен о его личной жизни царское семейство считало аморальным, она оплатила заграничную стажировку (художник называл ее в письмах «Елизаветой Несравненной»¹³⁴⁵). А.Г. Венецианов писал: «Несколько раз посвящал я труды мои покойной государыне-императрице и получал знаки ея милостивого к трудам моим благоволения, которыми ободренный в 1823 г. представил императору “Очищение свеклы”»¹³⁴⁶. Она выразила благоволение К.П. Брюллову, увидев его «Итальянское утро» (то же сделали Мария Федоровна и Александра Федоровна). В.И. Григорович за №1 «Журнала Изящных искусств» получил от Елизаветы Алексеевны бриллиантовый перстень и благоволение, в то время как Мария Федоровна отделалась благоволением и рекомендацией подписаться на журнал подведомственным ей учебным заведениям¹³⁴⁷ (что оплачивалось не из личного ее кармана, а из казенного). В 1809-1811 гг. Елизавета Алексеевна брала уроки рисования у А.Е. Егорова. В ОПХ она заказала 10 акварелей экзотических американских видов¹³⁴⁸. Она по-настоящему интересовалась и тонко чувствовала живопись, в отличие от примитивной в этом плане Марии Федоровны^.

Заметим, что скромная, утонченная и деликатная Елизавета поощряла столь же сдержанное, неяркое, но тонкое по исполнению искусство. В 1809 г. она (одновременно с Марией Федоровной) наградила перстнем Ф.П. Толстого. С.Ф. Галактионов получил бриллиантовый перстень за картину маслом «Вид Царского Села» (см. Приложение № 2); И.В. Ческий - золотую табакерку за гравированный вид Биржи¹³⁴⁹; 16-летний Ф.А. Бруни - золотые часы за рисунок «Раскаяние разбойника»¹³⁵⁰, демонстрирующий высокую графическую технику. А.Е. Егоров получил бриллиантовый перстень не за помпезные религиозные композиции, а за виртуозные рисунки, вызвавшие позднее восхищение у «рафинированного эстета» А.Н. Бенуа. Г.И. Галлер-Фион был награжден бриллиантовым перстнем и письмом к А.Н. Оленину с просьбой о покровительстве за «картину, изображающую разные плоды и цветы»¹³⁵¹. Вероятно, именно эту работу императрица показала Ф.П. Толстому, чем вдохновила его¹³⁵² на создание акварелей и гуашей с изображением цветов, фруктов, ягод, бабочек, стрекоз – бесценных по своим художественным качествам.

Общей для императриц была приверженность к сентиментализму. Они благосклонно восприняли 5 марта 1804 г. премьеру оперы А. Буальдье «Алина, королева Голконская». Елизавета Алексеевна презентовала автору 1500 руб.¹³⁵³ Буальдье посвятил ей свою следующую оперу - «Молодая сердитая женщина» (1805), но подарка не дождался: к этому времени французская опера всем успела надоесть^. Обе императрицы синхронно поощрили ценными подарками издателей «Полярной звезды» и П.И. Шаликова - издателя «Дамского журнала»^**. Общность их вкусов продлила жизнь русскому сентиментализму.