§ 8. Проблема реалистической интерпретации

Глобальные исторические потрясения во все времена порождали в искусстве всплеск стихийного реализма. Он проявлялся в предельно точном изображении актуальных событий, явлений, личностей по принципу «что вижу, то и пою» с целью дать обществу исчерпывающую информацию. В русской поэзии образцом такого реализма является послание К.Н. Батюшкова «К Дашкову». Побывав осенью 1812 г. в сожженной Москве, поэт был потрясен: «Я ви­дел, целые семейства всех состояний, всех возрастов в самом жалком положении; я видел то, чего ни в Пруссии, ни в Швеции видеть не мог: переселение целых губерний! Видел нищету, отчаяние, пожары, голод, все ужасы войны и с трепетом взирал на землю, на небо и на себя». Эти наблюдения Батюшков изложил почти дословно в своем стихотворном послании:

Я видел сонмы богачей,

Бегущих в рубищах издранных,

Я видел бледных матерей,

Из милой родины изгнанных!

Я на распутье видел их,

Как, к персям чад прижав грудных,

Они в отчаяньи рыдали...

Почти документальная достоверность элегии, острая боль за судьбы народа потрясли современников. В 1812-1815 гг. это произведение адъютанта генерала Н.Н. Раевского перепечатывалось пять раз.

Высшим достижением русской реалистической поэзии военного времени стали басни И.А. Крылова. К.Н. Батюшков утверждал: «в армии его басни все читают наизусть. Я часто слышал их на биваках с новым удовольствием». Причем читали и тонкие знатоки, и едва грамотные солдаты. Крылов с незапамятных пор был другом семьи М.И. Кутузова. При 24-летней разнице в возрасте они поразительно похожи по характеру, уму, образованности, темпераменту, телосложению. Классицист Державин был певцом Суворова; реалист романтической эпохи Крылов – Кутузова. Это позволяет увидеть итог эволюции «высоких» жанров: при сохранении патриотического содержания торжественная ода сменилась ироничной басней; «высокий» языковой стиль - речью народно-поэтической и даже разговорной; оценка жизненных явлений с позиций монархического государства и дворянства – оценкой с позиций народных и национальных.

Поэт разделял взгляды главнокомандующего на характер, цели и стратегию войны. Поэтому его басни являлись важным морально-политическим фактором²⁰⁹³. Так, Крылов послал фельдмаршалу рукописный экземпляр «Волка на псарне», где изображалась попытка Наполеона вступить в мирные переговоры с Кутузовым. 6 октября, еще до появления произведения в печати, объезжая войска после Тарутинского сражения, Кутузов прочитал окружающим «дельную басенку»: «Ты сер, а я, приятель, сед». Другое известное чтение состоялось через месяц, после битвы под Красным. За неделю до этого, 30 октября, фельдмаршал получил письменный «разнос», в котором царь упрекал его в пассивности и требовал усилить атакующие действия. «Наши молодые горячие головы негодуют на старика, что я удерживаю их порывы. Они не обращают внимания на обстоятельства, которые делают гораздо бо­лее, нежели сколько могло бы сделать наше оружие. Не прийти же нам за границу, как толпе бродяг», - писал Кутузов²⁰⁹⁴. И действительно, рус­ская армия, выступившая из Тарутина в составе 130000 человек, по прибытии в Вильно насчитывала 27464 человека²⁰⁹⁵. При таких обстоятельствах в ноябрьском выпуске «Сына отечества» появилась басня «Обоз», где «лошадь сверху, молодая,/ Ругает бедного коня за каждый шаг».

Поэт поддерживал фельдмаршала даже в спорных ситуациях. Показательна басня «Щука и Кот» - отклик на Березинскую операцию. Согласно официальной версии, остатки французской армии ускользнули из России по вине адмирала П.В. Чичагова. Наполеону удалось обмануть его и нанести контрудар. Чичагов отступил, бро­сив обоз и раненых («И крысы хвост у ней отъели»). «Беда, коль пироги начнет печи сапожник, / А сапоги тачать пирожник», - сокрушался Крылов, намекая на неспособность адмирала (Щука) руководить сухопутными операциями. Между тем, французские и некоторые отечественные историки (П.А. Жилин, Н.А. Троицкий) считают, что именно Чичагов проявил на Березине наибольшую активность, а ответственность за относительную неудачу лежит на Кутузове и Витгенштейне. Басни Крылова не столько выражали, сколько формировали общественное мнение^.

Особую группу составляют басни на тему народного патриотизма. Самая известная - «Ворона и Курица», где Крылов опять всецело поддержал стратегию Кутузова:

Когда Смоленский Князь,

Противу дерзости искусством воружась,

Вандалам новым сеть поставил

И на погибель им Москву оставил

Обличение «новых вандалов» сближало басни Крылова с официальной антифранцузской пропагандой. Типичны в этом смысле «Волк и Кукушка» (1813) и «Безбожники» (1814), однако Крылов был далек от шовинизма С.Н. Глинки, Ф.В. Ростопчина, А.С. Шишкова. В баснях «Раздел» (1812), «Лисица и Сурок» (1813), «Лягушка и Юпитер» (1814) от взора сатирика не укрылись коррупция, эгоизм, сословное своекорыстие дворянства, его сетования на понесенные убытки. «А смотришь, помаленьку, / То домик выстроит, то купит деревеньку». На «битву народов» под Лейпцигом Крылов откликнулся басней «Заяц на ловле» (1813): «Большой собравшися гурьбой / Медведя звери изловили; / И в чистом поле задавили». Здесь осмеивались попытки русских и иностранных генералов присвоить себе славу разгрома Наполеона, похитив ее у народа России. Знаменитая басня «Лебедь, Щука и Рак» (1814) отражала противоречия внутри антифранцузской коалиции. В ней была лишь легкая ирония, но по мере того, как в ходе Венского конгресса отношения между союзниками обострились до предела, ирония Крылова уступила место байроническому сарказму («Лев и Барс», «Собачья дружба», обе 1815).

Видимо, как и большинство современников, И.А. Крылов питал надежды на царскую милость народу. В басне «Чиж и Еж», как уже говорилось, имелся единственный в его творчестве комплемент правящему императору. Возможно, ее следует рассматривать как поощрительный аванс за грядущую либерализацию режима. Однако Крылов быстро понял свою ошибку. Басня «Крестьяне и Река» (1814) проникнута идеей бессмысленности верноподданнических сетований и упований на добрую волю царя, отдавшего страну на откуп Аракчееву: «На младших не найдешь себе управы там, / Где делятся они со старшим пополам».

В изобразительном искусстве военного времени робкую попытку реалистического изображения военных событий предпринял В.К. Шебуев. В 1813 г. он сделал два больших рисунка: «Поражение корпуса маршала Даву при городе Красном…» и «Поражение неприятеля и совершенное истребление корпуса генерала Вандамма при селе Кульме...». Стремясь к документальной точности, автор в первом рисунке использовал описания очевидцев, во втором - топографический план. Однако панорамное изображение поля боя сделало реалистическим только масштаб. Во всем остальном сохранились академические каноны. Не блистали мастерством и вышеупомянутые картины В.К. Сазонова и М.А. Тихонова «Расстрел русских патриотов французами» (обе ГРМ), картина И.В. Лучанинова «Благословение ополченца» (1812, ГЭ).

Попытки непосредственного изображения современности обрекались на неудачу господством академических канонов. Так, в 1813 г. придвор­ный гравер С. Карделли возглавил работу над альбомом «Коллекция 12 гравированных картин, представляющих следствия достопамятнейших побед, одержанных над неприятелем российскою армиею в 1812 г.». Гравюры были сделаны по рисункам Д. Скотти при участии И. Беггрова и С. Федорова. Для них характерны однотипная горизонтальная композиция с четким делением трех планов, статичность, ошибки в анатомии и перспективе, невыразительность исполнения. Те же недостатки присущи большинству гравированных портретов, ставших приметой времени, свидетельством всенародной популярности героев. В 1813 г. вышла в свет первая тетрадь «Галереи знаменитых российских полководцев 1812 года» - портреты, гравированные Ф. Вендрамини по рисункам Л. Сент-Обена; в 1814 г. - вторая тетрадь; в 1816 и 1821 гг. – третья и четвертая. Всего Сент-Обен выполнил 34 портрета. Даже в лучших из них задача раскрытия характера подменяется сочетанием портретного сходства, официальной парадности, протокольно точного изображения орденов и мундиров.

Среди «летучих листов» ярко выделяются работы И.А. Иванова-младшего. Некоторые имеют те же сюжеты, что и произведения Теребенева. Их сравнение позволяет увидеть различия эклектичной манеры Теребенева и реалистической манеры Иванова. Теребенев остался скульптором, выстраивая композиции по принципу античного рельефа. Например, в «Русском Сцеволе» он сосредоточил внимание на трех фигурах первого плана, придав им скульптурно выразительные позы. Второй и третий планы отсутствуют, композиция и пейзажный фон предельно упрощены. И.А. Иванов же выстраивает сюжетное повествование (8 фигур), сочетая композиционные каноны ампира с реалистической достоверностью деталей, поз и движений. Яростный взмах топора его «Сцеволы» преисполнен романтической страсти, которая превосходит эмоциональный заряд аналогичных образов Теребенева и Демут-Малиновского. «Скульптурность» Теребенева и «графичность» Иванова очевидны при сравнении листов на тему басни Крылова «Ворона и курица». Теребенев упростил композицию до выразительности барельефа с гротесковой комичностью поз и мимики; Иванов разместил четырех французов, варящих в котле ворон, на фоне Кремлевской стены и Спасской башни, символизирующих мощь Российского государства. Он насытил диагональную композицию массой реалистических деталей. Такая повествовательность отвлекала зрителя, ослабляя агитационно-пропагандисткий эффект. В этом одна из причин того, что листы называли «теребеневскими», а не «ивановскими».

Кроме А.О. Орловского Иванову не было равных в жанре сюжетной гравюры. К лучшим ее образцам относятся раскрашенные офорты «Изгнание неприятеля из Москвы», «Разбитие Мюрата при селе Дмитровском», «Торжественное вступление русской гвардии в Петербург…», «Празднество в Санкт-Петербурге 19 марта 1816 г…». Их документальная повествовательность отвечала запросам современников, желавших иметь как можно больше информации о важнейших событиях. Отсюда масса реалистических подробностей^.

В 1815-1853 гг. господствующие художественные системы придали теме Отечественной войны ампирный или романтический характер. А поскольку обе системы были идеализирующими, созданные ими образы войны и ее героев лишь отчасти соответствовали реальности. Проблему реалистической интерпретации кратко сформулировал А.С. Пушкин:

Властитель слабый и лукавый,

Плешивый щеголь, враг труда,

Нечаянно пригретый славой,

Над нами царствовал тогда

<…>

Гроза двенадцатого года

Настала – кто тут нам помог?

Остервенение народа,

Барклай, зима иль русский бог?

При Александре и Николае Павловичах реалистическое художественное отражение этих вопросов было невозможно. В годы войны и после цензура вымарывала из писем все, касающееся бессмысленных жертв, бездарных командиров, плохого снабжения армии, жестокости населения по отношению к пленным французам, массовых эпидемий²⁰⁹⁶, провокаторских действий военного командования и гражданской администрации с целью разжигания ненависти к французам^*.

Буржуазные исследователи (А.Н. Попов, К.А. Военский, В.И. Харкевич и др.), отбросив мифы о решающей роли царя, о богоизбранности русского народа и безбожии французов, выявили реальные причины войны - экономический конфликт из-за континентальной блокады²⁰⁹⁷. Они опровергли тезис дворянской историографии о единении сословий вокруг престола. Оказалось, что были и коллаборационисты, сотрудничавшие с врагом. Архиепископ Могилевский Варлаам привел к присяге на верность Наполеону некоторых дворян, купцов и чиновников своей епархии, за что был судим Синодом, лишен сана и пожизненно заточен в монастырь²⁰⁹⁸. Депутат от дворянства Виленской губернии Прозор подал петицию Наполеону от жителей Могилевской губернии, «удручаемых сорокалетним тиранством соседей», с клятвой верности Наполеону и бранью «против наших хищников»²⁰⁹⁹. Вел. кн. Николай Павлович записал в путевом журнале 1816 г.: «В Белоруссии дворянство, состоящее почти все из весьма богатых поляков, отнюдь не показало преданности к России и кроме некоторых витебских и южных могилевских дворян все прочие присягнули Наполеону»²¹⁰⁰.

В «щукинском архиве» представлено 23 дела, возбужденных против представителей податных сословий и мелких чиновников. 20 из них стандартны - обвинения в сотрудничестве с врагом, а 3 - уникальны: о членовредительстве во избежание военной службы²¹⁰¹; о рядовом, грабившем в Москве вместе с французами²¹⁰²; о канцеляристе Родионове, собиравшем по подложной бумаге деньги для раненых офицеров²¹⁰³. Обвиняемыми по этим делам проходили 8 чиновников, 5 купцов, 4 крестьян и дворовых, 3 представителя нац. меньшинств, 3 мещан, 1 пономарь²¹⁰⁴. В ноябре 1812 г. за сотрудничество с оккупантами были арестованы профессор МИУ Х. Штелъцер, лектор французской словесности Ф. Виллерс, титулярный советник Сущев, учителя Мерсан и Реми. После 2,5 летнего разбирательства только Штельцеру удалось оправдаться и получить вознаграждение. Остальные за недостаточностью улик были амнистированы Сенатом или подвергнуты административным взысканиям²¹⁰⁵.

За месяц пребывания французов в Москве имелись многочисленные примеры благородства неприятеля. Но ни одно художественное произведение об Отечественной войне не отражает в достаточной мере реальной картины разрушений и грабежа, насилия и пыток местных жителей с целью получения сведений о спрятанных сокровищах. Грабили всех – русских, иностранцев, своих же, даже офицеров, а ограбленных москвичей употребляли в качестве рабов-носильщиков. В этом аду артисты местной французской труппы Авроры Бюрсэ и другие иностранцы дали для оккупантов 11 спектаклей в доме Позднякова на Никитской²¹⁰⁶. «На Кузнецком мосту нашлось много не слишком суровых красавиц, которые охотно переехали на Девичье поле и увеселяли своим смехом и песнями обеды и ужины соотечественников»²¹⁰⁷. Французы наладили в Москве четко действующий валютный обмен: чтобы избавиться от тяжелой медной монеты они за 10 коп. серебром давали 25 руб. медью. Россиян, желавших разбогатеть таким образом, оказалась так много, что перед самым уходом французы за 25 руб. меди требовали уже 1 руб. серебром²¹⁰⁸.

Количество крестьянских бунтов в 1812 г. стало рекордным для первой четверти XIX в.: 62 бунта в 32 губерниях. Треть из них была подавлена лишь с помощью войск²¹⁰⁹. Это более чем в три раза превышает среднегодовые показатели предыдущего десятилетия. Даже в условиях феодальной реакции в 1818 и 1822 гг. произошло соответственно 40 и 46 крестьянских выступлений²¹¹⁰. Кроме того, нет полных сведений о выступлениях против помещиков на оккупированной территории. В Витебске были случаи, когда крестьяне ловили хозяев и приводили на расправу к французам. Это прекратилось лишь после того, как французы расправились с жалобщиками²¹¹¹. Партизанское движение в Литве и Белоруссии, было направлено как против завоевателей, так и против местных помещиков.

Бунты происходили и в войсках. В ноябре 1812 г. ополченцы произвели бунт и массовые грабежи в г. Инсаре²¹¹². В декабре взбунтовались 8-й казачий пехотный полк²¹¹³ и часть 1-го казачьего пехотного полка Пензенского ополчения²¹¹⁴. По масштабам мародерства россияне мало уступали неприятелю. А.Д. Бестужев-Рюмин доносил министру юстиции, что массовый грабеж Москвы начался до вступления в нее французов²¹¹⁵. «Пред самым тем временем.., как вступил Француз в Москву, приказано было разбивать в кабаках бочки с вином. Народ-то на них и навалился; перепились пьянехоньки. Вино течет по улицам, а иные припадут к мостовой и камни лижут. Драки. Крик!»²¹¹⁶ А.А. Шаховской, первым въехавший в освобожденную Москву, свидетельствовал: «Подмосковные крестьяне <…> уверясь в выходе неприятеля из Москвы и полагаясь на суматоху нашего вступления, приехали на возах, чтобы захватить недограбленное <…> Почти все, что захватили неприятели в Москве, отправилось на Дон»²¹¹⁷. Размах мародерства в русской армии породил специальный Манифест А.С. Шишкова от лица императора²¹¹⁸.

Мысли о Божьем промысле, о богоизбранности царя и народа уступили место анализу ошибок Наполеона. Сегодня вызывает сомнение традиционный вывод зарубежной и отечественной историографии о том, что конечной целью Наполеона являлось сокрушение Англии, а Россия была последним препятствием на этом пути²¹¹⁹ (не случайно этот вопрос мягко обошли в своих работах Е.В. Тарле, С.Б. Окунь, П.А. Жилин). Англия на тот момент представляла для Франции меньшую опасность, чем Россия, нейтрализовавшая к лету 1812 г. северный (Швеция) и южный (Османская империя) фланги создаваемой Наполеоном коалиции. Охваченная экономическим кризисом и луддитским движением Англия казалась ему обреченной. В апреле 1812 г. он отклонил предложение английского Кабинета об урегулировании всех спорных вопросов при условии восстановления на испанском престоле Фердинанда VII, а на сардинском - Виктора Амадея²¹²⁰. 15 мая 1812 г. началась война между Англией и США, в немалой степени спровоцированная французской дипломатией²¹²¹.

Стал очевиден авантюризм Наполеона в подходе к двум глобальным проблемам. Во-первых, у него не было стратегического плана. Непревзойденный тактик, импровизатор на поле боя, он и в области стратегии решил сымпровизировать, за что жестоко поплатился. Начиная войну, Наполеон мечтал разгромить русскую армию в приграничном сражении, после чего, как в Тильзите, продиктовать условия мира. Однако он предвидел возможность отступления противника вглубь необъятной территории. На этот случай Наполеон планировал войну в три кампании: в 1812 г. взять Смоленск, в 1813 г. – Москву, в 1814 г. – Петербург. В 1805-1807 гг. этот план мог бы иметь шансы на успех, но в 1812 г. являлся утопией. Франция переживала жестокий экономический кризис. Еще больнее он ударил по оккупированным и марионеточным странам, усиливая антифранцузские настроения. Война в Испании оттягивала значительные силы. Буржуазия и армия роптали. Они устали от войн и мечтали попользоваться плодами побед²¹²². В таких условиях планировать трехлетнюю войну мог только политический самоубийца. В горящем Смоленске, ойдя в кабинет императорского дворца, Наполеон бросил шпагу на стол и раздраженно сказал: «Все. Кампания окончена!»²¹²³. Это была трезвая оценка ситуации. Но осознание неизбежности политической катастрофы в случае затягивания войны заставило его наступать дальше, навстречу катастрофе военной.

Во-вторых, Наполеон отказался использовать в свою пользу антикрепостнические настроения в России. Генерал Бонапарт, возможно, отменил бы рабство и на этой почве попытался бы найти поддержку местного населения. Но императору Наполеону нужна была быстрая победа. Отмена крепостного права сделала бы его в глазах российского дворянства и императора смертельным врагом, исключив возможность каких бы то ни было переговоров. К тому же русский царь мог в ответ со своей стороны отменить крепостное право и этим аннулировать выгодные для французов политические последствия.

Российское правительство учитывало такую возможность. Оно было встревожено размахом крестьянских волнений и витавшими в воздухе мыслями об отмене крепостного состояния. По приказу Ф.В. Ростопчина у московских колоколов перерезали веревки, чтобы «ночные удальцы московские» «не ухнули в набат»²¹²⁴, призывая к бунту. Правительство с опас­кой относилось к созыву ополчения, боясь скопления вооруженных крестьянских масс. Ведущая роль в ополчении должна была принадлежать дворянству, но современники называли его «дворянским ополче­нием без дворян». Многие пытались освободиться как от участия в ополчении, так и от финансовых тягот с ним связанных. С.Г. Вол­конский на вопрос царя о настроениях народа ответил: «Каждый крестьянин - герой». - «А дворянство?» - спросил царь. - «Стыжусь, что принадлежу к нему - было много слов, а на деле ничего»²¹²⁵. Поступки дворян-патриотов, вроде гр. А.И. Дмитриева-Мамонова, пожертвовавшего ополчению весь наличный капитал, вызывали у светского общества насмешки. Об этом напомнил А.С. Пушкин в «Рославлеве»: «…маменьки», узнав о пожертвованиях Мамонова, сразу заме­тили, “что граф уж не такой завидный жених”, а один молодой дворянин, заявил, что у него имеется на 30000 р. долгов и что он бы их с готовностью пожертвовал “на алтарь отечества”». «…многие жители Петербурга, особливо из дворян, при приближении французов в 1812 году, и будучи уверены, что Петербург будет завоеван как Москва, наделали много долгов, в надежде не платить их при всеобщем смятении, от чего особенно сапожники и портные потеряли»²¹²⁶. М.С. Щепкин в своих записках передал характерный разговор в гостиной: «Вообразите, какое счастье Ивану Васильевичу: он отдавал в ополчение 9 человек, а возвратился всего 1. Так что он получил 8 рекрутских кви­танций и все продал по 3 тысячи, а я отдала 26 человек, и на мою беду все возвратились. Такое несчастье». На таком фоне подвиг семейства Ростовых, сочиненный Л.Н. Толстым, являлся не типичной нормой, а романтическим исключением. О том же свидетельствует судьба цинично брошенных Кутузовым в Москве 3 тыс. русских раненных, 700 из которых сгорели в подожженном французами Вдовьем доме²¹²⁷.

Стали достоянием гласности склоки между командующими 1 и 2 армий (например, Багратион по поводу сдачи Смоленска писал: «…подлец, мерзавец, тварь Барклай отдал даром преславную позицию»), взаимные доносы друг на друга М.Б. Барклая де Толли, М.И. Кутузова и Л.Л. Беннигсена²¹²⁸. Последнему, по справедливому мнению П.М. Майкова²¹²⁹, особенно не повезло в историческом освещении. Его заслуги приписываются то Багратиону, то Кутузову. Виной тому немецкое происхождение, ведущая роль в убийстве Павла I, конфликты с Кутузовым. Однако именно Л.Л. Беннигсен – первый европейский генерал, заставивший отступить при Пултуске легендарного Ланна, а при Прейсиш-Эйлау «сыгравший в ничью» с самим Наполеоном. Не только в художественной литературе (Л.Н. Толстой), но и в историографии противостояние Беннигсена главнокомандующему расценивалось, чуть ли не как вредительство и пособничество врагу (П.А. Жилин²¹³⁰) или как ограниченность, неспособность понять гениальные планы Кутузова (К. Маркс и Ф. Энгельс²¹³¹, Е.В. Тарле, С.Б. Окунь²¹³²). Центральным эпизодом послужил инцидент накануне Бородинского сражения^. Подобные обвинения создавали знакомый образ врага-вредителя, но вряд ли к ним стоит относиться серьезно^**. Как показал ход сражения, приказ Беннигсена лишил русские войска на южном фланге гипотетических преимуществ фактора внезапности, зато реально усложнил французам захват флешей. Думается, что и Кутузов во время сражения по достоинству оценил действия Беннигсена. В официальных документах он не обмолвился об этом инциденте, а в рапорте Александру I писал: «…генерал Беннигсен советами своими усердно мне спомошествовал, находясь лично в опаснейших местах»²¹³³.

Скорее всего, конфликт был порожден обычной для русской армии и всего управления неразберихой, очковтирательством. Об этом часто упоминается в письмах, записках и мемуарах. Например, дежурный генерал 2-й армии поэт-сатирик С.Н. Марин писал: «…навалили писать реляцию 26 числа (Бородино), это и скучно и хлопотно: иной был пьян, как стелька, а произведен за Бородино! Государя винить нечего, он полагается на главнокомандующих, а те верят корпусным, а те обманывают; их-то я бы велел на 1/2 часа повесить»²¹³⁴. Откровения Марина о поголовном пьянстве находят подтверждение в «гусарщине» Д.В. Давыдова и всенародно любимом «Певце во стане русских воинов», где за ночь поднимается 11 кубков. Если следовать призывам «Певца…» буквально, приняв за кубок чарку – уставную мерку русской армии (150 гр.), получится 1650 гр.

Подобные эпизоды – повседневная проза героической эпопеи, не нашли правдивого отражения в искусстве, как и поражения русской армии после 1812 г. под Люценом, Бауценом, Дрезденом, Шампобером, Монмирайлем, Реймсом, Шато-Тьерри. Кстати, после Бородина и в 1813 г. Александр I проявил неожиданную волю, упорно отвергая предложения членов семьи (Мария Федоровна, Константин Павлович), ближайших советников (А.А. Аракчеев, Н.П. Румянцев) и союзников начать переговоры с Наполеоном. В этом он нашел поддержку Елизаветы Алексеевны, Екатерины Павловны и Антонии Вюртембергской²¹³⁵. Русская художественная культура вслед за историографией глухо игнорирует «теорию золотого моста» - обвинение, брошенное российскому правительству и главному штабу английским посланником Вильсоном в 1812 г. в том, что они своей пассивностью при отступлении французов сознательно построили Наполеону «золотой мост» для бегства из России, чтобы иметь благовидный повод для русского вторжения в Европу.

Благодаря искусству, «гроза двенадцатого года» в массовом сознании воспринимается в ампирно-романтическом ореоле, дополненном «Войной и миром» Л.Н. Толстого, реалистической живописью В.В. Верещагина, панорамой Ф.А. Рубо, динамичными акварелями и литографиями Н.С. Самокиша и Б.С. Зворыкина, иллюстрациями к роману Толстого Л.О. Пастернака, А.П. Апсита, Д.С. Шмаринова. Эти произведения и созданный по их мотивам фильм С.Ф. Бондарчука действительно являются самыми выдающимися образцами реалистического воплощения темы. Вопрос в том, насколько реалистического?

Выводы по главе 3

Отечественная война 1812 г. резко усилила религиозно-мистические настроения россиян, обозначив антитезу: европейское Просвещение – русское Православие. Она стала для России рубежом, отделившим идеологию Просвещения от «официальной народности». Идея торжества православной самодержавно-крепостнической России над безбожной буржуазной Европой легла в основу освещения войны в публицистике и официальном искусстве, создав условия для «христианизации» народного образования, расцвета мистического романтизма, религиозной живописи, массового строительства храмов. Самой влиятельной идейно-политической структурой стало Российское Библейское общество. Параллельно в массовом сознании утверждался второй «кит» идеологической триады С.С. Уварова – самодержавие. Поэтизация Александра Благословенного стала излюбленной темой официального искусства.

Война резко повысила роль Москвы в самосознании Россиян. Ее возрождение стало делом национальной чести. Под руководством О.И. Бове возник новый лик города, соединивший ампирную и средневековую архитектуру. Сложился так называемый «московский ампир», выработавший ряд оригинальных стилистических приемов. Вместе с тем изменилась роль Москвы в русской культуре. Ее литературно-художественные и научно-просветительские организации, дух ведущих журналов отличались серостью, политической и эстетической консервативностью. Москва утратила функцию столицы русского романтизма.

В 1812 г. в репертуаре столичного театра доля развлекательных представлений незначительно сократилась, а количество представлений русских произведений выросло. Резко упала доходность французской труппы, что стало основной причиной ее закрытия. Самыми популярными в 1812 г. были развлекательные русские оперы «Ям» и «Леста - днепровская русалка», а рейтинг патриотических спектаклей составил только 44-55% их популярности. Усилились национальные традиции в музыке. Ведущими жанрами стали патриотические дивертисменты, хоровые полонезы, кантаты, триумфальные и траурные марши.

В годы войны большинство конкурсных програм­м в Академии художеств касалось военных подвигов и самопожертвования. Однако обозначился кризис академизма. Лучшие достижения изобразительного искусства 1812-1815 гг. были созданы мастерами, не связанными с Академией. Важная причина кризиса - смерть А.С. Строганова. Перевод Академии в ведение Министерства народного просвещения ухудшил ее материальное положение и обострил внутренние проблемы. Она утратила ведущую роль в отечественном градостроении. Проявлением начинающейся реакции стал запрет на распространение карикатур.

Война способствовала высшему расцвету русского классицизма. Строгое изящество и воинственный пафос ампира соответствовали официальной интерпретации причин, характера и значения войны, породив величественные триумфальные арки и колонны, памятник Минину и Пожарскому, медальоны Ф.П. Толстого, памятные медали, изделия фарфоровых и стеклянных заводов. Однако к началу 1820-х гг. русский ампир вступил в стадию кризиса, который проявлялся в профанации гражданской идеи, в подмене ее художественной формой, в превращении ампира в рупор идеологии «аракчеевщины» и Священного союза.

Восхищение народным подвигом дало новый импульс русскому романтизму. «Народность», ее конкретные проявления и истоки стали центральной темой всех видов и жанров искусства. Война продлила жизнь сентиментализму, что проявилось в сентиментальных мотивах поэзии, распространении миниатюрных, графических и акварельных портретов. Важным мотивом интереса к русской «народности» был интерес к ней со стороны европейцев. Освободительная миссия русской армии впервые со времен домонгольской Руси заставила Европу перенять некоторые элементы русской культуры. Высшими достижениями романтической интерпретации темы Отечественной войны в русском искусстве были патриотические песни Ф.Н. Глинки, «Певец во стане русских воинов» В.А. Жуковского, графические работы О.А. Кипренского, А.О. Орловского, Ф.П. Толстого, Военная галерея 1812 г. Однако после 1815 г. ведущие русские романтики уходили от этой тематики, предпочитая молчание официозной лжи.

Война перемешала мировоззренческие, этические и эстетические представления Просвещения, ампира и романтизма. «Витриной» эклектики в публицистике и литературной критике стал журнал Н.И. Греча «Сын отечества». Большинство мастеров сочетало в своем творчестве принципы ампира, сентиментализма, романтизма и реализма, соединяя их порой в одном произведении. «Инкубатором» эклектики стали наиболее востребованные жанры художественной культуры – частные дома и дачи, портретная миниатюра, надгробия, мелкая пластика.

Отечественная война породила всплеск стихийного реализма (К.Н. Батюшков, И.А. Крылов, И.А. Иванов-младший и др.). Однако в русской художественной культуре до сих пор не нашли достойного отражения такие проблемы, как бессмысленные жертвы из-за бездарности командиров; склоки между командующими; провокационные действия властей; плохое снабжение армии, неразбериха, очковтирательство, повальное пьянство; жестокость населения по отношению к пленным; массовые эпидемии; масштабы коллаборационизма и мародерства; крестьянские и военные бунты; поражения русской армии после 1812 г.; воля и упорство Александра I в 1812 и 1813 гг.; паника внутри его семьи и окружения; «теория золотого моста».