Ориентировка - предмет психологии или страх перед "светлым будущим"?

За время существования деятельностной трактовки психики внутри нее, между ее создателями и многочисленными сторонниками возникали и накапливались дискуссионные пункты, узлы, тупики, в том числе связанные с дихотомией внешнего и внутреннего. Некоторые из них удачно систематизированы Е.Е. Соколовой [28]. Психика есть деятельность (А.Н. Леонтьев). Простейшие психические явления начинают возникать до деятельности (А.В. Брушлинский). Психика как деятельность у А.Н. Леонтьева заменяется психикой внутри деятельности, стоящей позади деятельности и остающейся по-прежнему совокупностью явлений и переживаний сознания (П.Я. Гальперин). Но ведь и сам Гальперин, рассматривая историю проблемы деятельности в советской психологии, констатировал серьезные трудности, с которыми сталкивались исследователи в попытках различить внешнюю, "предметную", осмысленную деятельность, как объективный процесс, от психической деятельности в соб-

68

ственном смысле слова "психическое". Эти трудности снимались путем "инъекции" психики в деятельность: «"Осмысленная деятельность" означала "деятельность вместе с психикой" и требовала изучать поведение не только с физической стороны, но именно со стороны психики, "сознания", а самой психики - не только как "явлений сознания", но именно по участию в деятельности...» [10. С. 251]. Но при всем при том, печально фиксирует Гальперин: "Внешнее оставалось внешним, а внутреннее - внутренним" [Там же. С. 256]. И еще более печальное заключение о следствиях дихотомии внешнего и внутреннего: "Но процессуальное содержание предметной деятельности оставалось за пределами психологии, а содержание самой психической деятельности -за границами предметной содержательности" [Там же. С. 257]. Гальперин справедливо полагал, что для "психологизации" объективной, внешней деятельности леонтьевского включения в нее мотивации недостаточно. На проклятый вопрос, что же такое психическая деятельность, как таковая, что она делает сама, помимо "переживании". Гальперин отвечает: ориентирует. Через ориентировку вводится даже субъект деятельности, на службу ориентировке поставлены и образ, и знаки, и слово, и, в конце концов, даже действие. Структура ориентировочной-психической деятельности и есть подлинный предмет психологии [Там же. С. 270]. Это все, так сказать, "во здравие" ориентировки. Но дальше начинаются сложности. Оказывается, что анализ уже сложившихся форм ориентировки невозможен. Даже после управляемого и контролируемого формирования ориентировочной деятельности, при переходе ее от материальной к идеальной деятельности, она становится неуправляемой и неконтролируемой, т.е. спонтанной? свободной?

Главный путь "извне внутрь", но внутреннее остается идеальным, "чисто психическим" и доступным лишь самонаблюдению. Как говорится: "За что боролись, на то и напоролись". П.Я. Гальперин заключает свой очерк утешительной фразой К. Маркса: "...идеальное есть не что иное, как материальное, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней" [Там же. С. 271]. Невольно вспоминается философский фольклор начала 50-х годов, например, А.А. Зиновьев: "Материя - Оне первичны". Вспоминается и парафраз Э.В. Ильенкова: "Любовь это есть половое влечение, пересаженное в человеческую голову и преобразованное в ней".

И в канонической и в иронической формулировке ключевым словом является "преобразование". Исходная форма - внешнее, предметное, материальное, пусть даже осмысленное действие, в котором участвует психика, - известна. Далее начинается поэтапное формирование, смена видов ориентировки, интериоризация и, наконец, таинственный идеальный план, являющийся результатом преобразований, превращений. И о нем, о его внутренней картине, о его внутренней форме мы узнаем лишь, что это бывшая внешняя форма "пересаженная в человеческую голову". В этом чудится что-то до боли знакомое, мичуринское... Но предельно честный П.Я. Гальперин признавался в неуловимости, неподконтрольности, а по сути - в непознаваемости распустившегося в этой голове цветка (или сорняка).

Комментаторы пишут, что статья, о которой шла речь, была написана П.Я. Гальпериным в начале 70-х годов, а впервые опубликована в 1977 г. И, несмотря на гимн ориентировке, автор заключает ее оптимистически: "Настоящая психология - объективная наука о субъективном мире человека (и животных)", т.е. почти наука о душе, Добавлю я. А для того чтобы психология состоялась как объективная наука, нужно рассматривать "психическое", как предмет психологии, столь же реальным, в том числе и внешним,"транссубъективным", как и "физическое", - добавил бы Г.Г. Шпет.

Были и другие неясности в трактовке психики как деятельности. Психика - это ориентировка "в плане образа",т.е. идеальное действие (П.Я. Гальперин). А.Н. Леонтьев возражает, говоря, что и материальное действие может быть ориентировочным, т.е. психическим. Согласно Д.Б. Эльконину, не всякая внутренняя деятельность, а только ее ориентировочная часть может быть названа психической, и именно она является предметом психологического исследования. Е.Е. Соколова, анализирующая все эти противоречия, считает, что "следует сохранить общее опре-

69

деление психики как индивидуально-неповторимой ориентировочной деятельности субъекта (индивидуально неповторима вся деятельность и любая ее часть: ориентировочная, исполнительная, оценочная и т.п. - В.З.). Однако формами этой ориентировки могут выступать не только и не столько действия в плане образа, сколько вполне внешние материально-практические действия" [28. С. 9]. При такой мощной доминанте на ориентировочную сторону (часть, компонент) деятельности, с одной стороны, делается благое дело: смягчается тавтологичность утверждения, что вся психика есть деятельность. С другой стороны, тогда нужно сделать следующий шаг - переименовать теорию. Скажем, назвать ее "психологической теорией ориентировочно-исследовательской деятельности". Замечу, что ориентировка - это вполне реальный и добротный объект психологического исследования. Такой же, как, например, "индивидуально-неповторимая перцептивная, мнемическая, мыслительная и т.д. деятельность субъекта". Более сомнительный вариант, сохраняющий экспансию на всю психологию: "ориентировочно-деятельностная теория психики".

"Психологические моменты" в деятельности искал и В.В. Давыдов [13]. Он был согласен с тем, что психика - это поиск, ориентация в мире возможностей и использование этих возможностей для достижения своих целей. Ориентацию и поиск он. вслед за П.Я. Гальпериным, расшифровывал как опробование в идеальном плане. в плане образа. Давыдов особо подчеркивал, что эта исходная функция психического всегда осуществляется как процесс перехода от сукцессивного к симультанному осуществлению действий. Все три момента - поиск, опробование и симультанизацию Давыдов считал клеточкой, единицей любой деятельности ее, собственно психологическим аспектом. К сожалению, В.В. Давыдов не успел расшифровать свое видение и обосновать включение симультанизации (хронотопии) в число самых существенных моментов, характеризующих психическое.

Сегодня уже забыта мотивация обращения А.В. Запорожца, П.Я. Гальперина, П.И. Зинченко, Е.Н. Соколова и других к ориентировке. Это случилось после Павловской сессии АН СССР и АМН СССР (1950), когда психологам было приказано следовать павловскому учению о высшей нервной деятельности. Психологи, соориентировавшись, нашли в концептуальном аппарате И.П. Павлова понятия "ориентировочный рефлекс" и "ориентировочно-исследовательская деятельность", которые им были хорошо известны под другими именами: любопытство, исследовательское поведение, та же ориентировка, пробы и ошибки и т.п. Затем, в соответствии с известным правилом, сформулированным в теории деятельности: "сдвиг мотива на цель", действительно, сделали ориентировку предметом психологического исследования. В этом не было беды, пока ее не выдали за единственный предмет психологии, пока ее не идентифицировали со всей психикой. Как выразился однажды по поводу своего недомогания А. Белый: "Психология оплотневала во мне в физиологию". Подобная болезнь стала охватывать и нашу науку, если и не всю, то многих ее представителей.

Помню, как в 1948-1949 гг. мы - студенты-психологи - были свидетелями жарких споров о предмете психологии, проходивших в Большой аудитории Психологического института. В них участвовали ведущие психологи страны. Естественно, ни до чего не договорились. Кажется, удивлялись этому только студенты, а не участники. В моем сознании оба события: споры о предмете психологии и Павловская сессия - связались как причина и следствие. Если вы сами не смогли договориться о предмете психологии, то примите бесценный дар - высшую нервную деятельность в качестве такого предмета и главного объяснительного принципа всей психики и сознания. Как ни странно, но психологи были рады этому дару. Деятельность - это все же знакомое слово. Хорошо, что деятельность, а не отправления нервной системы.

С тех пор в спорах о предмете психологии мне чудится что-то глубоко безнравственное. Уж лучше иметь неопределенность в предмете (или с предметом) психологии и возможность работать, чем один определенный предмет и невозможность работать. Шпет знал о бессмысленности споров по поводу предмета науки. То. что он

70

говорит об искусствоведении и эстетике, полностью относится и к психологии: "Для науки предмет ее - маска на балу, аноним, биография без собственного имени, отчества и дедовства героя. Наука может рассказать о своем предмете мало, много, все, но одного она никогда не знает и существенно знать не может - что такое ее предмет, имя. отчество и семейство. Они - в запечатанном конверте, который хранится под тряпьем философии. Искусствоведение - это одно, а философия искусства - совсем другое.

Много ли мы узнаем, раздобыв и распечатав конверт? Имя, отчество и фамилию, всю по именам родню, генеалогию - и всякому свое место. Это ли эстетика? Искусствоведение и философия искусства проведут перед нами точно именуемое и величаемое искусство по рынкам, салонам, трактирам, дворцам и руинам храмов - мы узнаем его и о нем, но будем ли понимать? Узрим ли смысл? Уразумеем ли разум искусств? Не вернее ли, что только теперь задумаемся над ними, их судьбою, уйдем в уединение для мысли о смысле?" [37. С. 346-347]. А если задумаемся о смысле, то и предмет собственного исследования появится. Только не надо его навязывать другим. Вернемся к ориентировке.

Ориентироваться в ситуации субъекту полезно, иногда даже не вредно подняться над ситуацией и позволить себе проявить "надситуативную активность". Но человеку этого явно мало. Он должен быть свободен в своем развитии и поведении. Ему желательно иметь душу, которая субъекту вовсе не обязательна. Притом душу со всеми ее атрибутами: с познанием, чувством, волей. Человек должен жить в мире, в том числе и в своем собственном, строить образ мира, а не только ориентироваться в опасной ситуации. Ориентировка, действительно, адекватна ситуации и страху, например, перед "светлым будущим" (относительно которого всегда витал вопрос: "Это уже коммунизм или будет еще хуже?"), а не жизни во всей ее "перекатной полноте". Сегодня ориентируемся и мы, задавая почти тот же вопрос: "Это уже капитализм или будет еще хуже?" Ориентировка - это огрызок - малая часть познания, лишь одно из его средств. Ориентировка - это даже не все внимание, в котором, согласно П.Я. Гальперину, доминирует контролирующая, а не поисковая функция (действие контроля). Хотя Новалис и говорил, что внимание - это мать гения, но ведь существует еще и сам гений (объявивший себя гением С. Дали сказал: "Я не ищу, я нахожу"). Только А.В. Запорожец оказался щедрее всех цитированных Соколовой авторов. Он признал, что мышление, например, является свойством целого действия, что самое мышление - это разумное действие. Он рассматривал аффект как ядро (не уточняя, - внешнее или внутреннее) личности, а не субъекта. Позднее он, вслед за П.И. Зинченко, использовал более широкое понятие "психического действия", хотя и воздерживался от его дефиниции.