5.6.3. Импликация оценки путем экспликации пола

Предметом рассмотрения в данном разделе является прагматический аспект использования существительных женского рода в предвыборной критике. Следует подчеркнуть, что речь не идет о номинативных продуктах черного пиара (инвективных ярлыках⁶⁵ типа Хакая Мада, Валька-Стакан), а также метафорах и перифразах, имплицирующих одобрение/неодобрение женщины-кандидата путем референции к возрасту, характеру деятельности, этнической принадлежности, ср.: бабушка российского комсомола, демократическая леди; россиянка японского происхождения. Нас в данном случае интересуют контексты, где коннотации пренебрежения создаются акцентуацией пола путем употребления непроизводного существительного женского рода или деривата с женским суффиксом.

Выше уже указывалось на ценностную асимметрию, в рамках которой женщинам в обществе приписывается меньшая ценность, чем мужчинам. Подчеркивалось, в частности, что коннотации тривиализации являются причиной регистрируемого в разных языках (английском, французском, датском, итальянском и др.) нежелания женщин использовать «женские» варианты наименований рода занятий и профессий, особенно в случае престижных профессий (см. гл. 4). Отмечалась также внутриязыковая функционально-стилистическая асимметрия существительных мужского и женского рода в русском языке, где слова типа «врачиха», «генеральша», «депутатка» и т.п. имеют разговорную окраску, т.е. являются стилистически сниженными.

В рамках понимания значения как «совокупности устойчивых ассоциаций, связанных с представлением о явлении, которое обозначает слово» [Шмелев 1973: 193 – 194], оценочное использование слов женского рода закономерным образом связано с их «способностью нести модальные сигналы — модусы рациональной или эмоциональной оценки, не выраженные в явной форме, но опознаваемые по тем дополнениям к значению, которое реализуется в высказывании» [Телия 1996: 47]. В терминах интенсиональной семантики оценочные коннотации данной группы слов, трактуемые как субъективно ориентированные смыслы, связанные с интенциями отправителя речи и способностью интерпретировать обозначаемое как в тексте, так и в системе, получают статус «импликационала» (т.е. пресуппозиций) и «эмоционала» (т.е. сопутствующих чувств) [Никитин 1983; Шаховский 1987; Телия 1996].

Сетевой дайджест «Ladno.Ru» (11.03.2004) в материале «Обзор российских газет: Парад президентских амбиций» цитирует газету «Московский комсомолец», где саркастически комментируется заявление И. Хакамады по поводу расследования теракта на Дубровке. В данном фрагменте оценочно нейтральное по данным лексикографии (но имеющее долгую традицию иронического употребления существительное «мадам») передает уничижительные коннотации: акцентуация пола нивелирует профессиональную составляющую имиджа женщины-политика и (вос)производит тривиализующие гендерные стереотипы, ср.: “Московский комсомолец” в этой связи отмечает, что ее заявление удивительно напоминало откровения Бориса Березовского. Тот все грозился открыть правду о взрывах домов в Москве и Волгодонске (ничего внятного, напомним, мы не услышали). Мадам Хакамада продолжает почти в тех же выражениях: когда она наконец станет президентом, из ее уст "граждане России узнают правду о взрывах домов, о трагедии в театральном центре и о многих других преступлениях власти". "Помилуйте, - вопрошает газета, - отчего же лишь в пору, когда мадам станет президентом? Отчего не сейчас? И почему мадам так долго молчала о своих подозрениях?" (http://www.ladno.ru).

Аналогичный стилистический эффект имеет асимметричная акцентуация пола в случае употребления слова «госпожа» (И. Хакамада) совместно с метагендерными статусными антропонимами, референтами которых являются политики-мужчины — «спикер Миронов», «кандидат Глазьев» (Коммерсант 15.02.04).

Коннотации пренебрежения создаются и выбором коллоквиального деривата женского рода при потенциально возможной и контекстуально уместной референции с помощью стилистически нейтрального метагендерного существительного. В качестве примера процитируем два фрагмента из публикации о нарушениях, выявленных Центризбиркомом и налоговыми органами в данных о доходах и имуществе нижегородских кандидатов на думских выборах: «У начальницы управления по связям с общественностью обладминистрации Гули Ходыревой нашли не заявленную ею квартиру – в Нижегородской области (в придачу к московской и в Нижнем) <…> Бизнесменша и общественная деятельница А.Радченко заявила 441 тыс., хотя для хозяйки нескольких фирм и салона красоты эта сумма бледновата (АИФ-НН № 48 2003).

В этом же ряду стоят примеры типа «реформистка Хакамада» (АИФ-НН, 05.11.2003) и употребление слова governess по отношению к женщине, избиравшейся на пост губернатора [Christie 2002]. Напомним, что в английском языке этимологически родственные существительные governor и governess подверглись семантической дивергенции: governor («губернатор», «правитель») сохранило исходный смысл, а governess («гувернантка») подверглось процессу пейорации. Архаичное значение слова governess («правительница») еще фиксируется словарями, однако для бытового сознания оно не актуально, на чем и был построен каламбур, использованный в предвыборной критике.

Во всех описанных случаях маркированный характер женской формы, выступающей в роли фигуры на фоне потенциально возможной метагендерной референции, делает ее своеобразной «экспрессивной заготовкой» языка (В.Н. Телия), способной путем «встраивания» в структуры знания о мире – прототипы, фреймы (сценарии), являющиеся своего рода концептуальными посредниками между собственно языковым значением и обозначаемой действительностью, — актуализировать гендерные представления и связанные с ними ценностные асимметрии.

Таким образом, грамматическая «видимость» женщин в языке, за которую ратовали представители феминистской лингвистики, отнюдь не является гарантией эгалитарности. Приведенные примеры показывают, что реитерация «женских» аналогов метагендерных антропонимов в негативно коннотированных контекстах воспроизводит стереотип об ущербности женщин, поскольку значение лексических единиц «хранит память о былом употреблении слова» (Д.Н. Шмелев). Не случайно идеи женской неполноценности живут и в русской ментальности, где подавляющее большинство мужских форм имеет женские эквиваленты.